Девочка без имени


Девочка без имени читать онлайн, Марина Чапман, Линн Баррет-Ли, Ванесса Джеймс

Марина Чапман, Ванесса Джеймс, Линн Баррет-Ли

Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян

Marina Chapman, Lynne Barret-Lee, Vanessa James

THE GIRL WITH NO NAME

Copyright © Marina Chapman and Lynne Barret-Lee, 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Марии Нелли и Амадею Фореро, а также моей любимой покойной Маруйе

Предисловие

Я хочу рассказать вам историю своей жизни. Я думала, что вот эти первые слова, обращенные к читателю, будут самыми простыми. Но я ошибалась. На самом деле знакомство и первые слова – самое сложное.

Когда люди знакомятся, они сообщают собеседнику свое имя. Казалось бы, что может быть проще? Я говорю всем, что меня зовут Марина. Однако это не то имя, которое дали мне родители после рождения. Я сама выбрала его, когда мне было около четырнадцати лет. Мое настоящее имя и все, что связано с моим ранним детством, покрыто мраком неизвестности.

У меня почти не осталось ранних детских воспоминаний, которые так важны для дальнейшего становления личности. Кем были мои родители? Как их звали и как они выглядели? Я не знаю. У меня много вопросов, на которые некому ответить. Где жила моя семья и как мы жили? Как я ладила с остальными членами семьи? Есть ли у меня братья или сестры? Может быть, они помнят меня? И как сложилась их жизнь? Что мне нравилось, когда я была ребенком? Любили ли меня родители? Чувствовала ли я себя счастливой? Когда у меня день рождения? И вообще, кто я такая, из какой семьи?

Вот все, что я знаю о себе и своем раннем детстве. Я родилась приблизительно в 1950 г. в северной части континента Южная Америка, скорее всего в Колумбии или Венесуэле. Большую часть своего детства я провела в Колумбии, поэтому и говорю людям, что я оттуда родом.

У меня сохранились весьма отрывочные и крайне эпизодические воспоминания о раннем детстве. Например, у меня была черная кукла, одетая в красную юбку с оборками и блузку с вплетенными в материал красными лентами. Лицо куклы было мягким, черные волосы обрамляли ее темное лицо с тонкими чертами.

В доме стояла черная швейная машинка с росписью из золотых завитушек. Рядом на стуле часто лежали стопки отрезов ткани. Может быть, это были незаконченные платья? Может, моя мама была швеей? Я этого не знаю и, скорее всего, не узнаю никогда. Жили мы небогато, и туалет у нас находился во дворе. Это была обычная вырытая в земле яма. У нас постоянно бывало много людей. У меня такое чувство, что в нашем доме много чего происходило. И в деревне, где я жила, было много детей, потому что я помню их игры и голоса.

Я достаточно отчетливо помню участок земли около нашего дома, дорожку из красного кирпича, которая вела из дома в огород. Около дома я проводила много времени, пропалывая растения и собирая овощи. Кто-то громко звал меня домой. Часто я не слушалась этих приказаний. Меня звали по имени, но когда я пытаюсь вспомнить его, память мне изменяет.

Взрослые спускались вниз с холма по дороге и несли ведра с водой. Машин было очень мало. В день проезжали всего три или четыре машины. Сейчас, когда я смотрю на горы, в глубине души появляется ощущение, что раньше я жила в горах.

Вот и все, что я могу рассказать вам о своем детстве. Больше я ничего не помню. Потому что однажды все неожиданно изменилось, раз и навсегда.

I

Мне почему-то очень нравились стручки гороха. Я сдавливала толстый стручок в ладони, и он лопался. В этой простой процедуре было что-то удивительно волшебное. Поэтому рядом с грядками, где рос горох, я проводила много времени.

Огород находился в самом конце нашего участка. В тот день я пошла туда по выложенной кирпичом тропинке от задней двери дома. Вокруг звучали детские голоса. Дети что-то оживленно обсуждали, но мне не хотелось к ним присоединиться. Мне было приятно сидеть в прохладной тени листьев, скрывавших меня от солнца.

Мне было четыре года и скоро должно было исполниться пять. Помню, что я с нетерпением ждала своего дня рождения. Я присела на землю. Снизу все растения казались мне гигантскими – они росли на приподнятых грядках. Одни растения стояли высокими и плотными рядами, а другие вытягивали во все стороны зеленые усики, цеплялись за ограду и карабкались по ней вверх. Ближе к дому рос салат-латук и капуста, дальше – высокая красная стручковая фасоль, и только потом – зеленый горох. Его стебли сплетались, словно джунгли, и больших, спелых стручков было видимо-невидимо.

Я оторвала стручок гороха, сжала ладонь – и со звуком, похожим на открывающуюся бутылку шампанского, стручок лопнул. Внутри были круглые, блестящие, изумрудные сладкие горошины, которые я немедленно отправила себе в рот.

Скоро рядом со мной выросла горка пустых гороховых стручков. Я была увлечена своим занятием и не заметила, что в огороде я уже не одна.

Все произошло очень быстро. Только что я сидела на корточках на земле и собирала горох. Вдруг передо мной появилась темная рука с белой тряпкой. Прежде чем я успела закричать, белая тряпка накрыла мое лицо.

Думаю, что я все-таки попыталась закричать и даже издала негромкий крик. Но из дальней части огорода никто меня не услышал. Я вдохнула воздух и почувствовала резкий химический запах. Рука с тряпкой была огромной, кто-то крепко держал меня. В голове мелькнула мысль, что сейчас я умру, – и все потемнело.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я очнулась. Окружающий мир казался странным и чужим. Я прислушалась в надежде услышать знакомые успокаивающие звуки. Где я? Что со мной?

Я попробовала стряхнуть с себя сон и открыть глаза, но веки стали слишком тяжелыми. У меня не было сил их поднять, поэтому я продолжала прислушиваться, чтобы понять, где я нахожусь и что меня окружает.

Через некоторое время я услышала кудахтанье кур. Мне почудилось также хрюканье свиней, а может быть, и кряканье уток. Был еще один знакомый звук – рокот работающего мотора. Потом я осознала, что мое тело подпрыгивает и трясется. Мотор урчал то громче, то слабее. Видимо, я находилась в машине – скорее всего, в кузове грузовика.

Мне наконец удалось открыть глаза. Меня ослепили яркие лучи солнца, перед глазами расплывались цветные пятна. Я не знала, куда меня везут. Грузовик быстро ехал по пересеченной местности, и мое тело подбрасывало и качало из стороны в сторону.

Рядом кроме животных находились люди. Я не могла рассмотреть других пассажиров, но услышала сдавленный плач и всхлипывания и разобрала слова: «Отпустите меня!» Вероятно, в грузовике кроме меня было еще несколько до смерти перепуганных детей.

От страха или под воздействием препарата, которым меня усыпили, голоса стали стихать, цвета блекнуть, свет исчез, и я снова потеряла сознание.

Не знаю, сколько времени прошло до того момента, когда я снова пришла в себя. По лицу шлепало чем-то мягким и влажным. Меня нес вниз головой какой-то взрослый человек. Он шел быстро, и мое тело раскачивалось в такт его шагам. Сквозь падавшие на глаза спутанные волосы я видела землю. По лицу, ногам и рукам хлестали листья растений и жесткие ветки.

Мужчина быстро шел или бежал через густой подлесок со мной на плече. Рядом находился еще один человек – его я не видела, но слышала дыхание и шаги. Ветки ломались под их ногами. Куда делись остальные дети, с которыми меня везли в грузовике? Я не знала. Несущий меня человек ускорил шаг. Он тяжело дышал, и я подумала, что он убегает от какой-то опасности и напуган не меньше, чем я. От кого он бежит? От монстра? От дикого животного? Я слышала истории о том, что в лесу живут страшные монстры.

Время от времени ноги мужчины начинали подкашиваться, а его тело наклонялось, словно он вот-вот упадет. Вероятно, он бежал уже долго. Он все больше спотыкался, и я в ужасе инстинктивно ухватилась за него еще крепче, надеясь, что мы убежали от того, что нас преследует.

Человек вдруг остановился и стал поворачиваться в разные стороны, словно не был уверен, куда идти дальше. Потом он снова побежал, и мне показалось, что подлесок вокруг нас стал гуще. Наконец он остановился еще более резко, чем раньше. Я вцепилась в него изо всех сил, чтобы не упасть, но он сбросил меня с плеча на землю.

Когда я встала на четвереньки и повернулась в его сторону, то увидела только две пары ног – одни коричневые, а другие белые. Они быстро убегали и через несколько мгновений исчезли в густом подлеске. Мне хотелось закричать и попросить их вернуться, не оставлять меня одну. Инстинкт подсказывал мне, что это плохие люди, но я боялась оставаться в джунглях. Мне не удалось произнести ни звука. Два силуэта растворились в сумерках джунглей. Я долго не двигалась с места, пытаясь услышать голоса этих людей или детей, которых везли вместе со мной в грузовике. Вокруг сгущалась темнота. Мне было страшно, я чувствовала себя покинутой и одинокой. Почему эти двое не вернулись за мной? Почему они бросили меня и убежали? Где моя мама? Как я вернусь домой?

Темнело. Со всех сторон доносились пугающие звуки ночных джунглей. Я понятия не имела, где нахожусь, почему я тут оказалась и когда за мной придут. На мне было хлопковое платьице и трусы, которые надела на меня мама в то утро. Я легла, свернулась калачиком и почувствовала тепло нагретой солнцем земли.

Чувство одиночества было ужасным. Я крепко зажмуривала глаза, чтобы было не так страшно, и надеялась, что мама найдет меня и пожалеет. Мне так хотелось, чтобы все это было лишь дурным сном. По ...

Page 2

II

Я проснулась от горячих лучей солнца. Моя левая щека лежала на мягкой и пахучей земле, а правая нестерпимо горела от солнца. Я открыла глаза, но свет был таким ярким, что я их немедленно закрыла.

Еще не до конца проснувшись, я перевернулась на спину, и на меня обрушился ужасный шум. Я слышала странные скрипы, крики, трели и завывания и не представляла себе, что или кто может их издавать.

Надо мной сияло что-то ослепительно-синее в окружении темных силуэтов. Я прикрыла глаза рукой и увидела, что это небо в обрамлении крон таких высоких деревьев, что их верхушки было трудно рассмотреть.

Наконец я поняла, где нахожусь. Я была в джунглях. Потом я с ужасом вспомнила, что произошло вечером. Меня украли какие-то люди, а потом оставили здесь!

Я отряхнула землю с ладоней и встала на колени. Потом поднялась и начала искать выход из джунглей. Я решила найти людей, которые меня здесь оставили. Надо попросить их отвести меня домой. Мне хотелось к маме. Я не знала, где мой дом и не понимала, почему мама не приходит и не забирает меня отсюда.

Не представляю, сколько времени прошло с тех пор, как исчезли мои похитители, но я надеялась услышать знакомые и обнадеживающие звуки. Например, детский смех, человеческую речь или звук тележки, которую кто-то катит. Слезы катились по моим щекам, мое горло было сухим, как наждачная бумага, но я еще не думала о воде или пище. Я отчаянно хотела найти дорогу домой и пошла напролом через подлесок, который царапал мою кожу ветками, хлестал по глазам листьями и опутывал ноги вьюнками. Вокруг стояли огромные корявые деревья, растопырившие свои ветки, надо было обходить канавы и впадины в земле, а зеленая листва окружала меня плотным кольцом, словно я очутилась в зеленом аду.

Тропинок не было, и я не узнавала окружающую местность. Я не знала, откуда пришли люди, которые меня вчера здесь бросили, и куда они направлялись.

Все кругом казалось совершенно одинаковым, я не видела никаких ориентиров. Иногда мне казалось, что впереди виднеются горы или холмы. Чем дольше я шла, тем сильнее становилось чувство страха. А что, если мама придет за мной и не найдет меня там, где меня оставили? Что она будет делать?

Захлебываясь слезами, я повернула назад и начала двигаться в обратном направлении. Но вокруг были одни деревья. Я потерялась и не могла найти то место, где проснулась.

Я снова начала громко плакать. Слезы текли по лицу. Падая и поднимаясь, запутываясь в низко висящих лианах, я шла и пыталась понять, почему очутилась в этих густых джунглях. Может, этого захотели мои родители? Может быть, они решили от меня избавиться? Я старалась вспомнить, что сделала, в чем провинилась и за что они могли на меня обидеться. Может, я съела слишком много гороха? А что, если мама с папой попросили этих страшных похитивших меня людей наказать их ребенка?

Я попыталась вспомнить человека, который унес меня с нашего участка. У него была темная кожа. Кто это был? Родственник или знакомый? Может быть, мой дядя? Какое у него лицо? Я почему-то постоянно вспоминала свою красивую черную куклу, которую так любила. Несомненно, у членов моей семьи была светлая кожа, так откуда же взялась черная кукла? Был ли здесь какой-то секрет, который я не могла разгадать?

Пришлось пробираться сквозь густой подлесок из растений, доходивших мне до пояса. Я шла все медленней, потому что устала и совсем отчаялась. Но если я хотела выбраться из джунглей, мне нужно было двигаться дальше. Поэтому я продолжала идти, надеясь, что выйду из леса или встречу кого-нибудь, кто сможет мне помочь, или увижу какой-нибудь знак, который укажет мне путь к дому.

Время шло. Ветки и сучья больно царапали тело. Я начала бояться, что никого не встречу на своем пути. Стало смеркаться, и вместе с уходящим солнцем исчезала надежда на спасение. Прошел целый день, а я так и не смогла выйти из густых джунглей. Мне предстояла ночь, которую я опять проведу в полном одиночестве.

Ночь была темной. За исключением звезд на небе, вокруг меня было черным-черно. В джунглях небо казалось ближе, словно оно упало на меня, накрыв все огромным черным одеялом. В ту ночь я боялась еще больше, чем в первую. Наверное, на меня больше не действовало усыпляющее вещество, и я острее стала ощущать происходящее. Кругом раздавались пугающе громкие звуки ночных животных. Я вспомнила рассказы взрослых о том, что ночью в джунглях бродят опасные хищники, и стала бояться еще больше прежнего. Я знала, что эти хищники охотятся в темноте, где им проще поймать добычу.

Перед тем как исчезли последние лучи света, я осмотрелась и нашла дерево с широким стволом, внутри которого была выемка или большое дупло, не заросшее растениями. Я забралась в эту расщелину в стволе, свернулась калачиком и обхватила колени руками, прислонившись спиной к обнадеживающе твердой поверхности дерева.

Я знала, что ради собственной безопасности мне надо лежать очень тихо. Я сказала себе, что играю в прятки. Если я не буду шевелиться, то ночные хищники не увидят и не услышат меня.

Судя по звукам, вокруг бродило много разных животных. Совсем близко я слышала хруст веток и шелест листьев. Быстро пробегали какие-то небольшие существа. Потом совсем рядом громко треснула ветка под лапой крупного зверя. Он обходил ствол дерева, в котором я пряталась, словно выбирая удобное место, чтобы на меня прыгнуть. Мог ли этот зверь видеть меня в темноте? Мог ли он учуять мой запах?

Я старалась как можно плотнее сжаться в комочек. В тот момент мне хотелось находиться в клетке, которая спасла бы меня от этого чудовища, пожирающего маленьких детей. Я мечтала о том, чтобы встало солнце, стало светло и страшный зверь испугался и убежал.

Потом в отдалении раздался звук, который, видимо, испугал животное, обходящее дерево. Послышались быстрые удаляющиеся шаги, и я почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Впрочем, моя радость была недолгой. Ночь еще не закончилась, и я все плотнее сжималась калачиком. Меня пугало еще и то, что я не могла ничего увидеть в темноте. Слышать, но не видеть хищника гораздо страшнее, чем столкнуться с ним лицом к лицу. Единственное, что мне оставалось, – крепче закрывать глаза и стараться дышать тише. По моему телу ползали насекомые, которые пытались забраться мне в уши. Я хотела спать так, как никогда в жизни, и думала о том, что любой, даже самый страшный сон – сущие пустяки по сравнению с тем кошмаром, который я испытываю наяву.

Следующим утром меня разбудило испепеляющее яркое солнце, светившее с ясного синего неба. Я не сразу открыла глаза. Мне казалось, что я чувствую тепло одеяла в кровати у себя дома, и мне не хотелось разрушать эту сладкую иллюзию. Но звуки просыпающихся в джунглях животных вернули меня в суровую реальность.

Лежа в расщелине древесного ствола, я горько заплакала. Горло болело, и в животе урчало. Но я не могла плакать бесконечно. Да и к чему плакать, когда тебя никто не слышит? Я утерла грязными ладошками распухшие от слез щеки, и мне показалось, что я увидела бабочку.

Оглянулась. Их было очень много. Разноцветные бабочки летали у меня над головой и кружились возле белых и розовых цветов, которые росли на свисающих вниз стеблях, уходящих высоко вверх и терявшихся в листве деревьев. Это были цветы удивительной красоты. От прогреваемой солнцем земли поднимался пар.

Я была ужасно голодна, и мне надо было найти что-нибудь поесть. Но что? На земле лежали какие-то стручки, и я внимательно их рассмотрела. Они приятно пахли, но были черными и сморщенными. Я вскрыла один из этих стручков, но их содержимое совсем не было похоже на сладкий садовый горох. Интересно, в джунглях растет обычный горох или кукуруза? Я решила отправиться на поиски еды.

Я была совсем маленькой и не представляла себе, что могу отравиться дикими растениями, ягодами и плодами. И все же мне не хотелось пробовать на вкус то, что выглядело странно и непривлекательно. Но я не смогла обнаружить никаких знакомых растений.

Из рассказов взрослых и по картинкам из книжек я знала, что если не найду еды, то быстро умру с голоду и стану пищей для животных. Поэтому я решила не оставаться на одном месте, а двигаться дальше. Если помощь не приходит, я должна найти ее сама. Надо идти вперед насколько хватит сил – может быть, я встречу того, кто накормит меня и отвезет к моим родителям.

Я смело двинулась через непролазную чащу. У меня был только один план – уйти из того места, где я нахожусь. Я думала, что если люди принесли меня в джунгли, то я смогу рано или поздно отсюда выйти.

Чаще всего я не видела ничего, кроме листвы перед глазами. Кожу нещадно царапали ветки и сучья. Я отодвигала ветки, они отскакивали назад и ударяли меня по спине за то, что я их побеспокоила. Мне было жарко в плотном кольце деревьев и растений. От земли и листьев шел пар. Вскоре голод затмило сильнейшее чувство жажды. Я давно уже не пила.

Где добыть воды – я даже не представляла себе. Хотя зелень вокруг меня блестела от влаги, не было никаких водоемов или других источников.

Я начала искать лужи с дождевой водой, выемки в камнях или углубления, в которых могла скопиться вода. Заглядывала в чашечки крупных цветов. Наконец я увидела растение с загнутыми листьями, напоминавшими по форме чашку, по ободку которой росли небольшие волоски. Если листья так похожи на чашки, рассуждала я, то в них может быть вода. И действительно – заглянув в одну из этих «чашек», я обнаружила на дне немного жидкости, из которой на меня смотрело мое собственное отражение.

Настоящее сокровище! Подтянула «чашку» поближе к себе и аккуратно наклонила, вылив содержимое в свой пересохший рот. У воды оказался странный земляной привкус, но я была счастлива, что мне удалось хоть немного утол

Page 3
... ить жажду.

Я выпила содержимое еще нескольких «чашек» этого растения, а вскоре вышла к небольшому ручью, вода в нем была холодной и приятной на вкус. Жажда утихла, хотя желудок тут же дал понять, что одной воды ему мало. Но силы возвратились, и я с удвоенной энергией продолжила свой путь.

Еду не нашла, зато увидела попугая размером с небольшой кабачок. Несмотря на голод, я была очарована его красотой. Оперение попугая было красным, синим и желтым. Он сидел на ветке на уровне моей головы и что-то чирикал. Вид у попугая был безобидный, он меня не боялся и не улетал. Я подошла поближе и протянула к нему руку, думая, что попугай, возможно, сядет мне на палец, как делали некоторые смелые попугаи в деревне, где я выросла.

Но я ошибалась относительно мирных намерений этой птицы. Попугай громко чирикнул, наклонился и сильно клюнул меня в палец. После этого он взмахнул крыльями и улетел с таким видом, будто его сильно потревожили, оторвав от важных дел. Палец пульсировал от боли, и с него капала кровь. Я горько расплакалась от жалости к себе. Я была в шоке от того, что красивое существо может причинить мне зло.

Этот момент я запомнила на многие годы, потому что именно тогда я получила первый урок, который помог мне выжить. Я поняла, что нахожусь в дикой природе, а дикие животные убивают, чтобы сохранить свою жизнь. С этой горькой, но правильной мыслью я двинулась дальше.

Вскоре после встречи со злосчастным попугаем я начала замечать, что окружающая природа меняется. Подлесок начал редеть. Я забыла о боли в пальце и двинулась вперед, раздвигая ветки, которых становилось все меньше и меньше. Я шла напролом в надежде выйти на опушку или дойти до конца джунглей.

Наконец я вышла на место, где не было деревьев и росла высокая трава. Однако моя радость оказалась преждевременной. На противоположной стороне небольшой поляны высились джунгли с густым и непроходимым подлеском. Я так долго шла! Я потратила столько сил! Я ужасно устала, но не нашла никакой еды и не обнаружила выхода из джунглей. Вместо этого я только еще глубже забралась в чащу.

«За что? – подумала я. – Ну почему, почему все это происходит? Где мама и почему она за мной не пришла? Что я сделала, чтобы заслужить это наказание? В чем провинилась?» Я посмотрела на свое платье, которое совсем недавно было ослепительно-белым, с узором из розовых цветов, а сейчас превратилось в серую тряпку, испачканную землей и кровью. На мне не было никакой обуви, и ступни сочились порезами. Живот был пуст, а в душе царило отчаяние. Я упала ничком и снова расплакалась. В нос ударил сильный запах травы и земли. Я хотела домой, но не могла придумать ничего лучше, чем плакать. Я хотела к маме, мечтала о том, как она меня успокоит и приласкает. Но ни мамы, ни других людей поблизости не было.

Казалось, я целую вечность пролежала в траве. Может быть, я даже немного вздремнула. Мне казалось, что я во сне или наяву переживаю кошмары: я слышала странные крики, уханье и улюлюканье животных. Потом раздались звуки ломающихся веток, топот и щелчки. Трава на противоположной стороне опушки начала колыхаться.

Я лежала и думала, что хочу умереть. Потом эти темные мысли сменились чувством голода и болью в теле. «Если я ощущаю голод, то, видимо, пока жива и еще буду жить», – решила я.

Немного приоткрыла глаза. Вокруг было еще светло. То, что я увидела, начисто отбило у меня желание широко открывать глаза. Я опустила веки, осторожно повернула голову в другую сторону и приоткрыла один глаз. Нет, это мне не снилось. Я была не одна.

III

Сонливость как рукой сняло. Я широко раскрыла глаза и поняла, что не просто окружена – за мной наблюдают. Вокруг сидели обезьяны. Боясь пошевелиться, я начала про себя считать их. Мне было уже почти пять лет, и я умела считать до десяти. Но обезьян передо мной было гораздо больше чем десять. Я не представляла, сколько еще обезьян сидит за моей спиной, и от этого испугалась еще больше.

Пока я рассматривала их, а они – меня, мой страх немного уменьшился. У меня сложилось ощущение, что все они родственники. Обезьяны были разного размера: от небольшой собаки до попугая, с которым я недавно имела неосторожность столкнуться. Я понимала, что они – дикие животные и я не могу им доверять. И все же что-то подсказывало, что они не причинят мне зла.

Однако это чувство длилось недолго. Через некоторое время одна из обезьян вышла из круга и стала приближаться ко мне. Это была крупная обезьяна с сединой в шерсти. Она смело приближалась, и я подумала, что это, наверное, вожак стаи. Я не знала, что он собирается делать, снова испугалась и села, обняв колени руками и спрятав в них лицо.

Обезьяна протянула коричневую морщинистую лапу и толкнула меня так, что я упала на бок. Лежа на земле, я напряглась в ожидании удара. Но больше меня уже не трогали, и когда я снова открыла глаза, то увидела, что животное вернулось к своим собратьям и продолжало на меня смотреть вместе со всеми остальными. Вскоре из круга вышла другая, тоже крупная обезьяна и уверенно пошла ко мне. Она двигалась на всех четырех лапах. На этот раз я вскочила на ноги. Обезьяна протянула руку, схватила меня за ногу и сильно дернула, от чего я шлепнулась на землю. Я сжалась в комок, а животное принялось копаться у меня в волосах и щупать длинными пальцами мое лицо. Я мотала головой, стараясь избавиться от ее прикосновений. Эта обезьяна тоже меня толкнула, и я снова упала на бок.

Пример двух крупных обезьян придал уверенности их меньшим соплеменникам. Обезьяны, видимо, решили, что я не представляю опасности, и все захотели потрогать меня, чтобы познакомиться поближе. Они издавали звуки, словно переговаривались друг с другом, подбадривали друг друга и смеялись. Ко мне подошло сразу несколько обезьян, которые начали меня толкать, дергать мое грязное платье и копаться в волосах.

«Перестаньте! – громко всхлипывая, умоляла я. – Отойдите! Оставьте меня в покое!» Но обезьяны не обращали внимания на мои слова, и мне пришлось дождаться, пока они удовлетворят свое любопытство и закончат меня изучать. К тому времени я немного успокоилась, понимая, что, если бы они хотели сделать мне что-нибудь плохое, то уже давно бы сделали. От общения с ними я нисколько не пострадала, а через некоторое время все обезьяны потеряли ко мне интерес и вернулись в густой подлесок к тому, чем занимались до того, как меня заметили.

Мне было совершенно некуда идти. Я не хотела бежать, боясь, что они пустятся за мной в погоню, поэтому осталась на опушке. Обезьяны прыгали с ветки на ветку и с дерева на дерево, играли, копались в шерсти друг друга, что-то срывали с деревьев и подбирали на земле и засовывали себе в рот. Что они ели? Ягоды и орехи? Личинок и насекомых? Небольших ящериц? Издалека было сложно рассмотреть. Я заметила, что обезьяны копируют друг друга. Крупная обезьяна делала что-нибудь, после чего это действие повторяли животные поменьше. И тут я вспомнила фразу, которую часто повторяла мне мать: «Смотри и учись».

Я наблюдала за обезьянами, завороженная их действиями, и мне не хотелось уходить. Казалось, им нравится быть вместе и все они – большая семья. Рядом с ними я перестала чувствовать себя одинокой.

Обезьяны были очень красивыми. У них был мех цвета молочного шоколада, более светлые животики, кисточки на ушах и темные хвосты с длинным мехом. Больше всего мне понравились их лапки, или ручки, очень похожие на человеческие. Их ладони были одного цвета и размера с моими, на них было четыре длинных пальца и один большой, с твердыми ногтями.

Обезьяны постоянно находились в движении. Они подпрыгивали, болтали между собой, гонялись друг за другом по деревьям и кустам. Им нравилось играть, а молодым животным – еще и задирать друг друга и делать вид, что они дерутся. За ними наблюдали обезьяны покрупнее и постарше. Время от времени они начинали кричать резкими голосами и строить рожи, словно говоря маленьким, что пора утихомириться и можно обойтись без грубостей. Точно так же вели себя в моем мире взрослые. Все это создавало среди животных атмосферу порядка и рождало чувство семьи и общности, от которого я тоже чувствовала себя лучше.

IV

Через некоторое время я снова ощутила боль в животе от голода. Шел уже третий день моего пребывания в джунглях без еды. Меня поразило, что обезьяны постоянно что-то жевали, чем бы они ни занимались. Я должна была поесть, и чувствовала, что умру, если этого не сделаю.

Я вздрогнула от резкого крика прямо у меня над головой. Небольшая обезьянка перепрыгивала с одного дерева на другое, с темно-зелеными глянцевыми листьями в форме капли и размером с ботинок взрослого человека. На дереве росли красивые фиолетовые цветы, их завязи превращались во фрукты, похожие на бананы, только смотрели они не вниз, а вверх. Казалось, что плоды еще не созрели, потому что они были маленькими, размером с мой палец, и цвета не желтого, а зеленого. Но по форме эти маленькие фрукты были очень похожи на знакомые мне желтые бананы, которые ели в нашей деревне. Обезьяна уронила несколько плодов. Я быстро подбежала к ним и подняла с земли.

Я обратила внимание, как обезьяны ели эти бананы. Мама учила меня, что кожуру надо срывать с верхнего конца плода. Обезьяны же ломали банан пополам или начинали чистить его снизу, зачастую помогая себе зубами. Я сделала точно так же, как они.

Плод оказался божественно вкусным, гораздо вкуснее бананов, которые я ела раньше. Он был мягким, липким и очень сладким. Я с жадностью проглотила первую еду, которую подарили мне джунгли. Но только я взяла в руки второй банан, как одна из обезьян спустилась на землю и утащила остальные фрукты у меня из-под носа.

«Ах вот как у вас все здесь устроено», – подумала я, но не особенно огорчилась. Я осмотрелась по сто

Page 4
... ронам, нашла палку и принялась сбивать с деревьев низко висящие связки бананов. День прошел не зря – я обнаружила не только компанию, своего рода семью, но и нашла еду, которой смогу питаться, пока не придет мама. Я принялась за вторую связку бананов, и мое настроение немного улучшилось.

Я волновалась, что мои новые приятели-обезьяны меня покинут, но этого, к счастью, не произошло. Эта часть леса была их домом. Я решила держаться поближе к обезьянам и третью ночь в джунглях провела рядом с ними. Обезьяны спали высоко в кронах деревьев, а мне пришлось найти место для ночлега под ними, на небольшом пятачке земли между двумя густыми кустами. Я очень хотела вернуться в дупло-расщелину в стволе дерева, где чувствовала себя в большей безопасности, но сделала это потом. В ту ночь я так боялась потерять стаю обезьян, что рискнула переночевать на открытом пространстве. Ночь накрыла все черным, как чернила, одеялом, обезьяны надо мной вскрикивали и о чем-то переговаривались, и я уже не чувствовала себя такой одинокой.

И все же в ту ночь мне было очень страшно. В джунглях раздавались ужасающие крики и завывания, кусты вокруг меня качались и шелестели. Неожиданно сзади что-то зашевелилось и уперлось мне в спину. От ужаса у меня перехватило дыхание. Это существо было гладким, теплым и огромным. Казалось, что оно извивается.

Что это было? Огромная змея, которая готовилась меня съесть? Я не смела оглянуться и терялась в самых ужасных догадках. Мое воображение рисовало жуткий образ. Существо издавало скрипящие и хрипящие звуки. Потом давление на мою спину ослабло, и я поняла, что это действительно была крупная змея, которая спускалась с дерева.

Ее появление меня сильно испугало. Я очень устала, но не могла заснуть. Я боялась, что змея вернется и съест меня. Но в конце концов сон меня сморил, а открыв глаза, я снова увидела ярко-синее небо. Я была рада солнцу, теплу и зелени, и даже мысли о змее ушли из головы. Но с наступлением нового дня вернулись воспоминания о доме. Почему мама никак не придет и не уведет меня из джунглей? Ведь у нее было достаточно времени, чтобы меня найти! Обезьяны прыгали надо мной с ветки на ветку и переговаривались между собой. У них не было никаких забот, а мне было грустно и тоскливо.

На второй день «знакомства» обезьяны привыкли ко мне и перестали обращать на меня внимание. За исключением некоторых взрослых особей, которые иногда вели себя по отношению ко мне словно строгие родители, большая часть обезьян меня полностью игнорировала. Вспоминая те дни, я думаю, что в общей сложности обезьян было около тридцати штук. Казалось, они не возражали против моего присутствия, но все равно я была для них чужаком, который не входил в их стаю. Обезьяны не подозревали, что не только спасли меня от голодной смерти, но и стали моими друзьями. Они разрешили мне находиться рядом, за что я была им чрезвычайно благодарна.

Наблюдая за обезьянами, я многому научилась и многое узнала о мире, который меня окружал. Например, я решила, что все орехи, ягоды и фрукты, которыми они питаются, могут вполне стать и моей пищей. Я копировала обезьян и ела то, что нравилось им, хотя некоторые ягоды и фрукты из обезьяньей диеты оказались кислыми и не очень приятными на вкус.

Конечно, у меня ни разу не возникало желания съесть ящерицу. Одна эта мысль вызывала рвотный рефлекс. Мне не нравился вкус цветов, насекомых и травы. Я предпочитала ягоды, орехи и фрукты. Я быстро открыла для себя правило: какими бы яркими, привлекательными и аппетитными ни выглядели некоторые ягоды, их не стоит употреблять в пищу.

Из фруктов обезьянам больше всего нравились фиги. Обезьяну, которая нашла фиги, начинали преследовать с целью их отобрать. По большей части воровство пищи было игрой, но в случае с аппетитными фигами обезьяны были настроены серьезно. Мне они тоже очень нравились. По сей день фиги, поданные к столу так, как принято в Колумбии, – мои самые любимые фрукты.

Далеко не всегда еду было легко добыть. Наблюдая за обезьянами, я сделала важное открытие: чтобы добраться до самых вкусных орехов или фруктов, надо потратить время и силы. В том участке тропического леса, где обитала «моя» стая, росло много орехов. Издалека я видела, что обезьяны раскалывают их скорлупу, чтобы достать вкусную сердцевину, но не очень понимала, как им это удается.

В стае была одна обезьяна, которая позволяла мне подойти к ней ближе, чем остальные животные. Я тогда еще не могла отличить самцов от самок, но про себя назвала эту обезьянку мальчиком. Его можно было отличить от соплеменников по серому пятну на животе. Это была смелая обезьяна, которая очень любила играть и умела ловко и проворно разбивать скорлупу орехов. Я долго, но безрезультатно наблюдала за ней, пытаясь понять, как животному удается добраться до вкусного плода. Потом у меня родилась блестящая идея: я положила рядом с собой несколько орехов, приглашая обезьянку их у меня «украсть» и надеясь, что мне удастся вблизи рассмотреть, как она разбивает орех.

Обезьянка заметила орех, который я «обронила», схватила его, поднесла к уху и потрясла, видимо, чтобы понять, зрелый ли он. Я не знала, как должен звучать зрелый плод, но тот орех прошел проверку на качество. Оглядываясь по сторонам, обезьянка побежала по земле, как будто что-то искала. Наконец животное нашло подходящий камень – на его поверхности было небольшое углубление, в которое можно было положить орех, чтобы он не укатился, когда по нему бьют другим камнем или толстой веткой.

Теперь я знала, как обезьяны раскалывают орехи. Иногда они закладывали их в небольшое углубление на корнях или упавших стволах деревьев. Для разбивания ореха можно было использовать камень или сук. Разбив скорлупу, обезьяна тут же засовывала ядро ореха в рот. «Что ж, смотри и учись!» – подумала я и начала искать на земле необходимые инструменты, чтобы расколоть оставшиеся у меня орехи.

Первые несколько дней, проведенных со стаей обезьян, я занималась только поисками пищи, чтобы подкрепить свои силы. Джунгли не скупились и щедро дарили мне бананы, фиги и другие фрукты.

Какие фрукты являются съедобными, я выяснила, наблюдая за поведением обезьян. Эти животные любили перуанский физалис[1], сметанное яблоко[2] и гуаву. Все остальные фрукты они ели очень выборочно. Например, фрукт под названием наранхилья[3] они неизменно обнюхивали и трясли перед тем, как снять с ветки. Я быстро установила, что незрелые плоды наранхилья ужасно кислые. Кислой также была незрелая банановидная маракуйя. Обезьяны ели только плоды желтого или желто-коричневого цвета и не трогали зеленые.

Но уже в первые дни я поняла, что жизнь обезьян не сводится к тому, чтобы найти еду, побегать, «поболтать» и поискать блох в своей шерсти или шерсти другого животного. Главной задачей стаи, к которой я прибилась, было выживание. А для этого необходима своя территория, которую надо защищать от вторжения других обезьян. Столкновения со стаями чужаков часто заканчивались драками.

Когда я впервые увидела, как обезьяны дерутся с незваными пришельцами, я была в ужасе и не могла понять, что происходит. Только что они играли вокруг меня и на деревьях, а через минуту послышались звуки ломающихся веток и агрессивные крики. Те пришельцы отличались от обезьян «моей» стаи – у них был мех с красноватым оттенком. Я не поняла, откуда они взялись. Звуки ударов и крики были такими громкими и устрашающими, что я спряталась под куст и закрыла уши руками. Когда после исчезновения чужаков обезьяны спустились с деревьев, я была поражена, увидев кровь вокруг их ртов. Неужели они съели чужаков? Или просто покусали их, чтобы отпугнуть? А если я сделаю то, что им не понравится, они нападут на меня?..

Это стало еще одним подтверждением, что я нахожусь в опасном месте среди опасных животных. Я задумалась о том, как относятся ко мне обезьяны, и поняла, что они приняли меня, решив, что я не представляю для них опасности. Иначе они бы выгнали меня точно так же, как выгнали другую стаю, – с устрашающими криками и кровопролитием. Но обезьяны этого не сделали, а позволили мне жить с ними рядом.

Возможно, они видели, как двое похитителей оставили меня в лесу, и пожалели меня. Мне хотелось думать, что обезьяны знают о моей печальной судьбе и понимают, что я хочу быть их другом. Я смотрела, как обезьяны приводят себя в порядок и стирают кровь с мордочек, и в душе надеялась, что они не изменят своего отношения ко мне.

V

Никто за мной не приходил.

Прошел один день, за ним пролетел еще один, а потом еще и еще. Ни мама, ни папа не появлялись. Вообще никаких людей в округе не было. Надежда на то, что меня найдут, исчезала, как цветочный узор на моем платье, которое все больше и больше покрывалось грязью.

Неудивительно, что в конце концов – мне сложно сказать, сколько времени прошло, – я вообще перестала надеяться, что меня спасут. Я начала сознательно пресекать любые мысли о доме, сосредоточившись на выживании в условиях джунглей.

Казалось, что каждый новый день, как капля воды, похож на предыдущий. Джунгли просыпались с восходом солнца. Солнечные лучи падали на землю, и вверх к кронам деревьев поднимались облака пахучего пара. Я внимательно следила за обезьянами, держась на уважительном расстоянии, чтобы никого случайно не задеть и не разозлить. Обезьяны шли на поиски еды, и я шла за ними. Так продолжалось до захода солнца, когда ночь накрывала лес. Я находила укромное местечко для сна и засыпала.

Так и протекала моя жизнь. Впрочем, не всегда. Помню, как однажды, совершенно без предупреждения (часто я не видела неба над головой, потому что оно было закрыто листвой), небеса разверзлись, и дождь потопом обрушился на землю. Я, конечно же, видела дождь и раньше, но в джунглях это природное явление переживалось совсем по-другому. Капли выбивали барабанную дробь на листьях и гулко разбивались о зем

Page 5
... лю. Дождь в джунглях был таким сильным и громким, что заглушал все остальные звуки. Он смывал грязь с моего тела и спутанных волос. Я с наслаждением пила дождевую воду из образовавшихся луж. В очищающей и мощной силе дождя было что-то волшебное.

Кроме смены дня и ночи, а также периодических ливней у меня не было никаких вех, с помощью которых я могла бы следить за течением времени. Часы незаметно превращались в дни, а дни – в недели. Больше всего из того периода мне запомнилось чувство огромного, всепоглощающего одиночества, которое, надеюсь, мне больше не придется испытать в этой жизни. Обезьяны были, пожалуй, единственными животными, которых я не боялась, и поэтому держалась поближе к ним. Мне казалось, что я нравлюсь им, поэтому решила познакомиться с ними поближе.

Я не просто рассматривала их, но и слушала. Обезьяны общались между собой при помощи самых разных звуков. Я истосковалась по человеческому общению (и по звуку человеческих голосов), поэтому начала внимательно прислушиваться к «разговорам» обезьян.

У меня было огромное желание говорить и общаться. Я начала воспроизводить звуки, которые издавали обезьяны, для развлечения и чтобы слышать свой голос. Одна или несколько обезьян сразу отреагировали на то, что я «сказала», и у нас завязалась «беседа». Я очень обрадовалась. Это означало, что обезьяны обратили на меня внимание. Я стала имитировать производимые обезьянами звуки, стараясь делать это максимально похоже на то, как «говорят» они.

Обезьяний язык не только невозможно изобразить с помощью букв, но и довольно сложно воспроизвести фонетически. Даже моим высоким детским голосом я не могла повторить некоторые звуки. Одним из первых звуков, который я «осилила», был сигнал тревоги и предупреждения об опасности – громкий, резкий, гортанный. Обезьяны постоянно были начеку, следили за происходящим вокруг и сообщали друг другу, кто появляется или уходит с их территории. Сигнал об опасности сопровождался особым выражением мордочки и определенной позой. Перед тем как его издать, обезьяны широко раскрывали рот и вставали на задние лапы, почти на цыпочки. Потом, оценивая степень угрозы, они начинали издавать ряд повторяющихся низких звуков, которые означали, что они пытаются понять, насколько опасно то или иное событие. Увидев чужака, намерения которого казались враждебными, животные начинали визжать, подняв кверху передние лапы и раскачивая ими над головой. Так же, как люди, и особенно дети, чем больше обезьяны были испуганы, тем громче кричали.

Если опасность была совсем рядом, крик обезьян становился резким и высоким. Он обычно сопровождался ударами передних лап по земле. Когда такой крик поднимала одна обезьяна, к ней присоединялись все остальные, и стая быстро забиралась повыше на деревья. Я оставалась на земле и начинала метаться в поисках места, где можно спрятаться.

Впрочем, через некоторое время я поняла, что не стоит паниковать каждый раз, услышав эти звуки. Детеныши часто выкрикивали сигналы тревоги просто для развлечения. Когда «тревогу» поднимали малыши, взрослые обычно не обращали на нее внимания. Это была игра, которая мне в начальный период жизни с обезьянами даже доставляла удовольствие.

Наверное, мне было бы не так весело, если бы я тогда знала, что проведу с обезьянами столько времени, что успею выучить все их сигналы и звуки. Вероятно, я бы впала в глубокую депрессию. Но этого, слава богу, не произошло.

После моего ночного столкновения со змеей мне больше не хотелось переживать подобные неожиданности. Но, прожив некоторое время в джунглях, я поняла, что змеи – одни из самых безобидных существ. Сперва я боялась змей и считала, что они хотят меня съесть или укусить, но потом поняла, что это совсем не так. Змеи не любили быть на виду и старательно прятались. Они маскировались на земле, пытаясь слиться с листвой, корой и ветками. Казалось, они боятся даже больше, чем я. Они начинали паниковать и прятаться от малейшего звука. От обезьян я научилась свистеть при виде змеи, что неизменно заставляло их уползать куда подальше.

Мохнатые пауки, хоть и достигали порой гигантских размеров, тоже оказались довольно безобидными существами. Если бы я увидела огромного паука у себя в комнате, я бы расплакалась и в ужасе убежала, но пауки в джунглях были мирными и даже милыми. Мне нравилось часами наблюдать за ними и все время хотелось погладить их шелковистые ножки или тельце. При малейшей опасности пауки прятались в свои норки или укрытия, откуда высовывались только их глаза-бусинки, выражение которых, казалось, было умоляющим. Пауки словно говорили: «Пожалуйста, не трогай меня!» В общем, пауки мне очень нравились. Я и по сей день с большой любовью отношусь к ним.

Правда, пауки умели за себя постоять. Вскоре я поняла, что они вовсе не беззащитные и не стоит их дразнить и задирать.

Я была любопытным ребенком и могла часами их изучать. Если внимательно следить за поведением пауков, можно было понять, где у каждого из них «домик». Пауки не любили, когда их беспокоили. Иногда они залезали в свои домики, закрывали вход пленкой и подолгу не выходили. Мне надоедало их бездействие, я брала палочку и снимала пленку. Это паукам очень не нравилось. Они в гневе выскакивали наружу, чтобы понять, кто там ломает их дверь, и начинали трясти своими мохнатыми тельцами, как это делают собаки. Однажды я заметила, что после этого в воздухе появилось маленькое облачко испарений или капель. Оно состояло из мельчайших частиц, похожих на пыль. Эта «пыль» раздражала кожу, и когда она попадала на мои руки, они долго и больно чесались.

Некоторые вещи, которые я поняла в то время, касались не только жизни джунглей, но и меня самой, точнее, того, как я должна ухаживать за собой и своим телом. Я была маленьким ребенком. Я привыкла к тому, что мама помогала мне одеться и раздеться, мыла и причесывала мне волосы.

Понятное дело, что мамы в джунглях не было. Мое красивое платьице быстро превратилось в грязную тряпку. Через несколько дней мне пришлось выбросить трусы, потому что их резинка ослабла и они постоянно спадали. Я не страдала от того, что не расчесывала волосы и не мылась, но мне надо было вытирать себе попу.

Я обратила внимание на то, как обезьяны решали вопрос личной гигиены. Конечно, они писали и какали где им заблагорассудится. Сидящая на дереве обезьяна могла спокойно покакать оттуда. Однажды я увидела, как фекалии обезьяны упали на большое семейство грибов, которые, наподобие «дедушкиного табака», выпустили облако спор, словно показывая, как им это надоело.

Если обезьяны находились на земле, то они зарывали свои экскременты в землю или накрывали мхом и листьями. Кроме этого я заметила, что они – правда, далеко не всегда – вытирают попу, елозя по земле или мху, или очищают ее мхом, растущим на древесном стволе.

Сначала я подтиралась своей одеждой. Потом когда она превратилась в грязные тряпки, я использовала для этих целей сухие листья. Беря пример с обезьян, я попробовала вытираться горсткой мха. Это оказалось гораздо приятнее, потому что мох мягкий и влажный.

Все остальные части моего тела становились все грязнее и грязнее. Я постоянно чесалась. В моих волосах поселилось много насекомых и других существ. На коже появились порезы.

Джунгли были очень красивыми, но грязными. Вокруг постоянно жужжала масса мух. Мухи в джунглях были сине-зеленые и блестящие, как драгоценные камни, и собирались они над кучками фекалий. Мухи постоянно вились и вокруг меня, и этот факт меня крайне расстраивал, заставляя задуматься, что пахну я, судя по всему, не лучше, чем экскременты животных.

На моем теле жило огромное количество вшей, жуков и других насекомых. На коже появились небольшие белые червяки, вызывавшие зуд.

В первое время меня это ужасно раздражало. Я часто плакала от отчаяния и от того, что не знала, как избавиться от боли и дискомфорта. Насекомые были везде. Как только я переставала двигаться, они накатывались на меня волнами. Особенно мне досаждали жуки-скарабеи и мелкие коричневые тараканы, которых в Латинской Америке называют cucaron. Они спокойно исследовали все части моего тела, словно я была деревом или камнем. Я боялась, что меня захлестнут и погребут под собой волны насекомых.

Мои волосы также были в плачевном состоянии – немытые, спутанные, полные самых разных насекомых. С каждым днем кожа головы чесалась все сильнее, а сами волосы превратились в спутанные космы.

Обезьяны регулярно исследовали мех друг друга и выбирали из него незваных посетителей. Я с завистью смотрела, как они ухаживают друг за другом, и мечтала, чтобы они очистили от насекомых мои волосы и тело. Но пока этого не происходило. Стая позволила мне находиться рядом, но все еще не подпускала слишком близко.

Я поставила перед собой цель научиться лазать по деревьям, чтобы быть ближе к их семье. Я все реже вспоминала своих родителей, и мне хотелось лучше узнать обезьян, рядом с которыми я существовала и от которых во многом зависела моя жизнь. Теперь я спала в расщелине толстого древесного ствола и от этого чувствовала себя спокойнее. Но обезьяны на верхушках деревьев все равно были в большей безопасности, чем я на земле, и мне ужасно хотелось быть с ними.

Но лазать по деревьям оказалось так же сложно, как разбивать некоторые бразильские орехи[4], которые обезьяны роняли сверху. Легче всего было добраться до ядра тех, что сами раскололись от удара о землю. Многие орехи было практически невозможно разбить, как бы я ни старалась это сделать, заложив орех в углубление и долго колотя по нему камнем.

Крупные и неприступные деревья в джунглях были огромными – от двух до почти трех метров в диаметре. Их гладкие прямые стволы поднимались высоко в небо, теряясь в идущем от земли паре. Если я смотрела на них, у меня начинала кружиться голова. Даже ветки на стволах, опираясь на которые я могла бы взобраться наверх, начинали расти не вблизи земли, а довольно высоко над головой.<

Page 6
... /p>

Но в джунглях росли не только деревья-великаны. Здесь было много относительно низких деревьев с бананами и других, с красивыми пахучими цветами, – как я узнала позже, они называются орхидеями. Эти деревья были увиты плющом, покрыты темным мягким мхом и папоротником.

Я мечтала, как в один прекрасный день смогу забраться на более низкие деревья, а с них – на высокие бразильские орехи, чтобы присоединиться к обезьянам в древесных кронах. До осуществления этой мечты прошло много месяцев, но, обучаясь лазать по деревьям, я сделала одно важное открытие.

После дождя взбираться на дерево было особенно сложно. Лианы и ветки были скользкими, подниматься было тяжело. Цепляясь за лианы, корни и ветки, я вскарабкалась на высоту трех метров. Впереди меня ожидал гладкий и уходящий ввысь ствол большого дерева.

Я боялась спускаться вниз не меньше, чем лезть вверх, поэтому решила попытать счастья и продолжать восхождение. Но меня подвело то, что деревья были мокрыми. Я оперлась ногой на ветку, поскользнулась и с громким криком полетела вниз.

Меня спас густой подлесок – ветви, листва и лианы, которые уменьшили скорость падения и смягчили удар. Я лежала на земле и глотала слезы отчаяния, но вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания. Это был вход в туннель с отверстием, достаточно широким для меня. Мне показалось, что этим туннелем кто-то постоянно пользуется, потому что его стенки были ровными.

Вход оказался немного узким, но я смогла в него протиснуться. Я совершенно не испытывала страха. Внутри было сумеречно, а не черным-черно, потому что сквозь корни просачивалось достаточно света, чтобы видеть, куда я ползу. В туннеле я обнаружила ответвления. Это был настоящий подземный лабиринт.

Повернув за угол, я увидела перед собой одну из обезьян «моей» стаи. Она ползла мне навстречу, держа в лапах орех. Увидев меня, обезьяна свернула в ближайшее ответвление туннеля. За ней следовала другая (это были молодые особи, которые, очевидно, играли в «догонялки»).

Тогда меня осенило. Это обезьяны прорыли систему туннелей на своей территории, чтобы перемещаться под землей так же свободно, как в кронах деревьев. Я могла пользоваться туннелями для быстрого и безопасного передвижения по территории стаи. Я последовала за двумя обезьянам и вскоре очутилась на знакомой полянке. И почувствовала такую радость, какой еще не испытывала с тех пор, как попала в джунгли: будто я была ребенком, получившим много подарков на Рождество. Мне казалось, что я уже освоила все знания и умения, необходимые для выживания в джунглях. Однако события, которым было суждено вскоре произойти, показали, что это далеко не так.

VI

Я была уверена, что умираю.

Живот болел так, что я тихо плакала, свернувшись калачиком.

Сквозь пелену боли я пыталась вспомнить, что я съела и чем отравилась.

Тамаринд![5] За день до того, как у меня страшно заболел живот, я съела тамаринд. Это было одним из моих излюбленных лакомств. Стручки этого дерева по форме напоминали росший в моей прошлой жизни горох, но большего размера, темно-коричневые и ворсистые. В отличие от гороха, в котором ели семена-горошины, в тамаринде косточки выбрасывали, а ели коричневатую с прожилками массу, наполнявшую стручок внутри. Она была липкой и сладкой, как фиги.

Но тот тамаринд, которым я отравилась, был немного другим. В нем оказалось много маленьких зерен, размером с горошины, и по вкусу он был еще слаще, как финик.

Я не могла стоять и сидеть. Мускулы отказывались мне подчиняться. У меня кружилась голова, и я чувствовала, что конец близок. Я съела отравленный фрукт, очень похожий на тамаринд. За время жизни с обезьянами я узнала, что в джунглях иногда встречаются фрукты, очень похожие на съедобные, но немного другие. К этим на первый взгляд незначительным отличиям сводится вся разница между жизнью и смертью.

Я ужасно мучилась и сквозь застилающую глаза пелену заметила, что одна из обезьян спешит мне на помощь. Это была обезьяна-самец, которого я называла Дедушкой, потому что он был похож на настоящего дедушку. Он был старше большинства обезьян, двигался медленней, и в его шерсти было много седых волос, как у бабушек и дедушек, которых я помнила по своей прежней жизни среди людей. Он перенес травму лапы или плеча, поэтому скакал и прыгал по деревьям не так лихо, как другие члены стаи.

С самого начала Дедушка за мной присматривал, хотя я не думаю, что его сильно волновало мое состояние. В его отношении ко мне я не замечала особой теплоты. Может быть, он был холоден со мной потому, что не мог определиться, нравлюсь я ему или нет.

Я увидела, что Дедушка спрыгнул с ветки, на которой любил сидеть, и двинулся в мою сторону. Чего он хотел? Какие у него были планы в отношении меня? Мне было так плохо, что я не могла долго задумываться над этим вопросом. Я плакала, и у меня не оставалось сил на что-то другое.

Дедушка подошел ко мне, схватил за руку и принялся трясти и толкать меня, словно предлагая куда-то пойти.

Он вел себя уверенно и был крайне настойчив, и я не стала перечить его воле. Падая и вставая, ползком и на четвереньках я двинулась в ту сторону, куда он меня подталкивал, пробираясь сквозь колючие кусты. Неожиданно я оступилась и покатилась вниз по склону каменистого, заросшего мхом обрыва, после чего плюхнулась в небольшое озерцо. Оно было не больше трех метров в диаметре. С одной стороны озерца лежало несколько камней, на которые стекал небольшой водопад. Дедушка спустился по склону оврага и принялся толкать меня в сторону водопада. Я захныкала. Мне казалось, что со мной происходило самое плохое, что только может быть. Я всю жизнь, сколько себя помню, ненавидела воду. В то время я видела ее только в виде дождя и луж после него.

Но Дедушка не сдавался. Он был приблизительно моего роста, но сильнее меня. Он схватил меня за волосы и, казалось, хотел, чтобы я подставила голову под струю воды. Что он задумал? Он хотел поскорее утопить меня, чтобы я больше не мучилась? Видимо, он был уверен, что мой конец близок.

Я брыкалась и отбивалась, молотя руками и ногами по поверхности воды. И тут Дедушка рывком приподнял мое лицо и посмотрел мне в глаза.

Его взгляд был абсолютно спокоен. Он на меня не злился. Я ошиблась – он, видимо, хотел мне что-то сказать.

Не знаю, что тогда во мне произошло, но я ему поверила. Его уверенные движения и выражение его глаз сказали мне, что он хочет мне помочь. И тогда я сделала то, что он хотел. Я наклонила голову и начала пить из водопада. Я выпила сколько смогла.

Тогда Дедушка меня отпустил. Не теряя ни секунды, я вылезла на берег и в полном изнеможении свалилась лицом вниз.

Потом я начала кашлять. Кашель перешел в рвоту. Сперва меня вырвало водой, а потом полезло что-то кислое. Масса, которая выходила у меня изо рта, жгла кожу и особенно порезы, попадая на мои колени и руки.

Но Дедушка со мной еще не закончил. Как только меня престало рвать, он опять начал заталкивать меня в озерцо, в то место, где стекал второй, небольшой, водопадик.

На этот раз меня не надо было уговаривать. Я начала жадно пить из водопада. Мне было хорошо в воде, несмотря на то что пиявки стали приставать к моим ногам. У меня было ощущение, что вода не только приятно охлаждала, но и лечила меня. Постепенно рвотные позывы прошли.

Я не представляю, сколько времени я провела там в полусознательном состоянии, но в конце концов вылезла по склону вверх. Дедушка все это время просидел на берегу озерца. Он не двигался и смотрел на меня, не сводя глаз. Он встал вместе со мной, взбежал по склону и вернулся к своему любимому дереву.

Дедушка понимал, как мне можно помочь. И он мне помог. Я в этом совершенно убеждена.

Этот случай был для меня не просто очередным уроком выживания. С того момента отношение ко мне со стороны Дедушки сильно изменилось. Он начал меня выделять и всегда выступал моим защитником. Я чувствовала в нем друга. Он был готов поделиться со мной своей едой и провести сеанс груминга моих косматых волос, из которых вынимал аппетитных жучков и личинок и поедал их. Чувство одиночества постепенно оставляло меня. Иногда я еще плакала по ночам от горечи и печали, но такие истерики происходили все реже. Свернувшись клубочком в своем дупле-расщелине, я слушала болтовню обезьян над моей головой и незаметно сама превращалась в обезьяну.

VII

После моего отравления и Дедушкиной помощи обезьяны стали относиться ко мне иначе. Младшие брали пример со старших и тоже начали подходить ко мне, чтобы пообщаться и покопаться в моих волосах. Я превратилась в полноправного члена стаи.

Состав стаи постоянно менялся. Кто-то умирал, беременные самки исчезали, чтобы потом появиться с детенышами. Я подружилась с некоторыми членами стаи. Кроме Дедушки, это был энергичный Пятно, нежный и любящий Коричневый и застенчивая Белохвостка. Молодая Белохвостка меня очень полюбила. Она запрыгивала мне на плечи и обнимала за шею. Ей нравилось ездить у меня на спине.

Как вы понимаете, я не называла обезьян этими именами, а лишь отмечала про себя их отличительные черты. К тому времени я за ненадобностью практически забыла человеческий язык и как могла общалась на обезьяньем. Мне кажется, что даже про себя я перестала думать на человеческом языке. Главными в моей жизни были звуки и чувства. И, конечно, миссии или задачи – из них состояла моя жизнь. Самой главной задачей были поиски пищи. Нужно было искать и многое другое: компанию для общения, безопасное место для сна или укрытия от опасности. В сущности, у меня было всего две основные потребности: в еде и в удовлетворении собственного любопытства. Моя жизнь была проста и мало отличалась от жизни остальных обезьян.

Получив признание в стае, я поняла,

Page 7
... что нужно все же научиться лазать по деревьям. Мне надоело проводить время в одиночестве на земле, пока обезьяны веселились и играли у меня над головой.

После того как я упала с дерева, я на некоторое время перестала даже пытаться научиться по ним лазать. Но мне очень хотелось подняться вверх, подальше от влажной земли, от которой шли испарения, и поближе к солнцу. Листва в джунглях была очень густой, и немного солнечных лучей доходило до земли. Несмотря на буйство красок в джунглях, иногда мне казалось, что я живу в черно-белом мире. Даже ярким днем большая часть поверхности находилась в сумерках, которые изредка пронизывали столбы света. От такого светового контраста у меня даже болели глаза.

Кроме этого я хотела подняться вверх, чтобы дышать свежим, а не застоявшимся воздухом с запахом прелости и гнили. На земле мне бесконечно досаждали насекомые. Я никогда раньше не предполагала, что их царство может оказаться таким разнообразным. Я успела к ним привыкнуть, но мне все равно очень хотелось быть от них подальше. Они прыгали, ползали, летали и кусались. В джунглях встречались жуки, похожие на миниатюрные летательные аппараты (сейчас я бы назвала их вертолетами). Их крылья крутились и жужжали, как лопасти, и при посадке они издавали особые звуки. В лесу жили синие жуки, зеленые жуки, жуки, которые были похожи на блестящие драгоценные камни, а также светлячки, которые очень радовали меня по ночам. Там были жуки, у которых на лбу, казалось, росли ножницы, а также несчетное количество ползающих, неприятных, мягких, как желе, похожих на червей личинок. Мне казалось, что не проходит и дня без того, чтобы я не открыла для себя новый вид жука или насекомого.

Еще в джунглях жило невероятное количество ярко окрашенных лягушек, жаб и ящериц. Я мечтала подняться вверх, подальше от этих лесных обитателей, роящихся и ползающих около всего мертвого и умирающего, и от постоянного запаха прелых листьев.

Несколько месяцев я училась забираться на низкорослые деревья. Я несколько раз за день падала. Иногда эти падения были достаточно болезненными, но я не сдавалась.

Я работала над техникой. У меня не было тех преимуществ, которыми обладали обезьяны, а именно – длинных лап, хвостов и необыкновенного чувства равновесия. Гладкие стволы бразильского ореха, у которых близко к земле не было никаких сучьев, оказались самыми сложными для покорения. Подняться вверх мне помогали свисающие лианы. На невысокие деревья я залезала, используя мускулы всего тела. Сперва я обхватывала ствол коленями и локтями, потом, упираясь в него вывернутыми ступнями, подтягивалась при помощи рук.

Через некоторое время мое тело закалилось, стало жилистым и поджарым. На руках и ногах появились мускулы, а кожа на ладонях, ступнях, локтях и коленях стала сухой и жесткой от постоянного контакта с древесной корой. От сухости эти места шелушились. Мне нравилось шелушить свою сухую кожу, и я могла проводить за этим занятием долгие часы.

Как я уже говорила, влезть на гладкое дерево бразильского ореха было совсем непросто. Я подолгу висела на стволе в поисках места, куда можно поставить ногу или ухватиться рукой. На деревья, покрытые лианами, забираться было гораздо проще, но с ними была другая проблема – лианы быстро умирали и в один прекрасный день просто падали на землю, поэтому лазать по таким деревьям было опасно.

Спускаться с гладких стволов было легче, чем на них залезать. Когда кожа на моих ступнях и ладонях задубела и стала жесткой, я просто ослабляла хватку и скользила вниз. Удар о насыщенную перегноем землю был мягким. Часто я сразу же начинала снова карабкаться вверх. Мне больше нравилось находиться в кронах деревьев, чем внизу, на земле.

Я никогда не забуду тот день, когда впервые добралась до кроны высокого дерева.

Вид, который открылся моему взору, был поистине захватывающим. Я была поражена, ведь я никогда раньше не видела ничего подобного. Меня ошеломили порывы прохладного воздуха. Я даже на какое-то время перестала дышать. Я привыкла, что надо мной нависали кроны деревьев, а здесь, наверху, небо было бескрайним. Я зажмурила глаза от яркого солнца, а когда снова открыла их, то вокруг меня были только верхушки деревьев и небо. Мне казалось, я видела все, что находилось на расстоянии в десятки километров.

Как высоко я забралась? На тридцать метров? Или, может быть, на шестьдесят? При взгляде вниз у меня кружилась голова, особенно когда ветер начинал раскачивать деревья. Я очутилась в другом, незнакомом мире, в котором было два цвета: ярко-синий цвет неба и зеленый, как брокколи, цвет листвы на верхушках деревьев.

Стая обезьян занималась своими делами, и никто не проявил интереса к тому, что я смогла вскарабкаться наверх. Я же, понятное дело, была на седьмом небе от счастья. Я оказалась там, где обезьянам нравилось бывать больше всего, и теперь понимала почему. Я словно купалась в море зеленых листьев, которые расстилались передо мной насколько видит глаз. Кроны деревьев иногда росли уступами, словно мягкие изумрудные ступеньки лестницы.

Я решила, что если сорвусь, то смогу зацепиться на растущие ниже сучья и ветки, и начала исследовать новую территорию. По пятам за мной шла Белохвостка. Я обратила внимание, что листья при близком рассмотрении оказались желто-зелеными. Возможно, на них оседала пыльца растущих наверху цветов, повернувших свои лепестки в сторону солнца. Казалось, их яркий желтый цвет отражал солнечные лучи, и от этого все кругом приобретало золотой оттенок.

Здесь было гораздо суше, чем внизу, и не так жарко. Прохладный ветер охлаждал нагреваемое беспощадными солнечными лучами тело. Обезьяны устроили себе в ветвях специальные лежанки или места для сидения. Здесь, вдали от земли и высокой влажности, они могли с удовольствием сидеть и ковыряться в шерсти друг друга. Их лежанки были сооружены из сломанных сучьев, положенных крест-накрест на толстые живые ветки деревьев (обезьяны любили ломать сучья, демонстрируя свою силу). Чтобы было мягче сидеть, обезьяны клали сверху кору и листья.

Свои лежанки обезьяны использовали не только для отдыха. Они прыгали, играли, кричали и резвились. При этом они ужасно много пукали. От обезьяньего пука в воздухе стоял неприятный резкий запах. Но меня это нисколько не расстраивало – я привыкла к этим запахам. Я была несказанно счастлива от того, что наконец поднялась наверх и осуществила свою мечту. Мне казалось, что я вырвалась из темницы и стала одной из обезьян. В принципе, это было недалеко от истины. Мое тело стало худым и сильным, гораздо сильнее, чем у обычного ребенка в моем возрасте. Кожа на подошвах ног и на ладонях была необыкновенно твердой, и питалась я едой из тропического леса. Даже ходить я начала не на ногах, а на четвереньках, как животное. К тому времени я не умела, пожалуй, только летать или далеко прыгать. Мне очень хотелось научиться перепрыгивать с одного дерева на другое или летать на лиане, как это делали обезьяны.

Наверху было много толстых лиан. Я крепко хваталась за лиану и, переполненная адреналином от чувства полета, обдуваемая ветром, переносилась на другое дерево или ветку. Правда, мои приземления были не такими элегантными и точными, как у обезьян.

Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что не стоит слишком увлекаться подобными экспериментами. Порой случалось, что я прыгала и слышала хруст – лиана отрывалась. Несколько раз мое падение было удачным – я запутывалась в ветвях или лиана цеплялась за что-то, не давая мне упасть. Мне сильно везло, и я отделывалась легким испугом, а также новыми ссадинами и синяками.

Но в один прекрасный день мое везение подошло к концу. Я схватилась, как мне казалось, за крепкую и надежную лиану, которая не должна была оборваться, однако она не выдержала моего веса. Я смотрела, как земля стремительно приближается, и меня переполнило чувство ужаса. К счастью, я цеплялась за ветки, что уменьшило скорость падения. Потом мне удалось ухватиться за одну из веток, что и спасло меня от неминуемой смерти.

Я висела и смотрела на землю, которая была далеко внизу. Тогда я поняла, что я не совсем обезьяна. Я не создана для того, чтобы, как они, спокойно прыгать с ветки на ветку.

И я перестала это делать, потому что мне была дорога моя жизнь.

VIII

Я уже долго жила в джунглях и перестала вспоминать мою прошлую жизнь среди людей. Моей семьей стала обезьянья стая, частью которой я себя чувствовала. Покорив вершины деревьев, которые были настоящим домом обезьян, я могла находиться с ними все время, и от этого моя жизнь стала более полной и насыщенной.

Обезьяны были очень умными, любопытными и изобретательными животными. Они исключительно тонко чувствовали все, что происходило вокруг, и умели быстро учиться. Обезьяны стали моими друзьями и учителями в школе жизни, которая сильно отличалась от обычной школы. Я была ребенком, а все дети любят играть. Молодые обезьянки лучше меня лазали по деревьям, но за этим исключением я ни в чем не уступала им.

Впрочем, иногда они выматывали меня своими играми, в которых надо было бороться и валяться. Тогда я садилась на землю и не шевелилась. Это служило им сигналом, что у меня уже нет ни сил, ни желания играть дальше. Когда обезьяны в игре становились слишком грубыми и делали мне больно, я издавала звуки, говорившие им, что мне неприятно, и они оставляли меня в покое.

Обезьяны обладали огромным эмоциональным интеллектом. Если я начинала злиться на кого-то из них, обезьяна могла лечь на землю рядом со мной, высунуть язык и издавать плачущие, тоскливые звуки, желая показать, что извиняется и чувствует себя виноватой.

Обезьяны обладали чувствами не менее реальными, чем человеческие. Этим животным свойственны гордость и смирение, зависть и торжество, счастье и гнев, забота и желание защитить другого. К тому времени я начала понимать их взаимоотнош

Page 8
... ения. Я замечала, когда кто-то из обезьян страдал от одиночества, хотел, чтобы его приласкали и пожалели, или испытывал раздражение.

Они обладали выразительным и богатым языком общения: громкими, пронзительными криками предупреждали об опасности, завывали от раздражения или радости. Будничные разговоры обезьян напоминали свистящие звуки флейты. Эти животные жили в жесткой социальной структуре, имеющей свою организацию и иерархию. Днем и ночью они постоянно были вместе. Я была счастлива, что принадлежу к их стае. Я была не одна, я чувствовала, что у меня есть свое место в жизни, среди существ, которые меня окружают.

Я любила проводить время на вершинах деревьев вместе с обезьянами, но не ночевала там, хотя несколько раз пробовала это делать. Мне было бы приятно спать и чувствовать, что рядом кто-то есть. Однако оставаться ночью на дереве было крайне опасно. Кроны деревьев раскачивало ветром, и мне было трудно заснуть. Даже если я засыпала, то начинала ворочаться во сне и рисковала упасть вниз. Что однажды и произошло.

В ту ночь я спала на невысоком дереве, иначе, скорее всего, разбилась бы насмерть. Я была в шоке от того, что, не успев проснуться, сильно ударилась головой. Я решила, что больше никогда не буду спать на деревьях.

Ночи я снова стала проводить в расщелине-дупле дерева, которое по примеру обезьян украсила и сделала удобней. Я соорудила себе мягкую лежанку из мха. На стенах развесила пучки травы и мои любимые цветы. Помню, что я разговаривала со мхом на своем новом обезьяньем языке – не знаю, зачем и почему. Возможно, так ребенок играет со своей любимой игрушкой.

В моем жилище не было игрушек, но жили разные жуки и насекомые. Я не возражала против их присутствия, но всегда перед сном старалась закрыть уши волосами, чтобы они в них не заползали. Ночами мне иногда снилось, что за мной гонятся хищники, но я уже не так боялась животных, которые бродили ночами в джунглях. Вероятно, я понимала, что хорошо спряталась, или у меня просто не было выбора. В любом случае спать на земле было гораздо безопасней, чем на дереве.

С рассветом я просыпалась и большую часть светлого времени суток проводила на деревьях. Как и обезьяны, я устраивала себе днем сиесту и дремала в кроне деревьев. Наверху было не так влажно и жарко из-за прохладного ветра.

Однажды я проснулась после сиесты. Солнце ярко светило. Я отлично отдохнула, и мне не снились никакие кошмары. Я посмотрела вниз и увидела что-то блестящее. От земли поднималась дымка испарений, но я четко видела, что внизу что-то блестит. В тот день в джунглях прошел сильный дождь, и я подумала, что это солнце отражается в луже. Тем не менее мне стало любопытно.

На земле я нашла незнакомый и непонятный предмет. Это был кусок металла небольшого размера, он легко умещался на ладони. С одной стороны он был темным, а с другой стороны – полированным, хотя и немного поцарапанным. Эта сторона отражала свет, и мне показалось, что сама поверхность металла сделана из света.

Я поднесла предмет к лицу, и тут произошло то, что меня очень сильно удивило. С поверхности кусочка металла на меня смотрели два больших глаза. Что это за существо? Я испугалась, бросила предмет на землю и отскочила. Существо с глазами исчезло. Куда оно делось? И почему оно на меня смотрело?

Но никого рядом не было. Не сумев окончательно побороть чувство страха, я вернулась и с трепетом подняла кусочек металла. На этот раз я медленно поднесла его к глазам и – о чудо! – снова увидела два глаза. Я постепенно поняла, что это не другое животное, а мое собственное отражение. Наверное, я вспомнила, что видела зеркала в своей прошлой жизни среди людей. Хотя я не знала, как выглядит мое лицо, я поняла это потому, что отражение полностью копировало все, что я делаю. Когда я подмигивала или открывала рот, отражение в точности повторяло мои движения. Я меняла выражение, и отражение делало то же самое.

Я была совершенно потрясена. Я не видела себя очень давно, потому что страшно боялась воды и близко не подходила к ней.

Когда я окончательно поняла, что смотрю на собственное отражение, то громко закричала от радости и начала прыгать. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться своим замечательным открытием. Оно казалось одновременно пугающим и удивительным. Я тогда поняла, что у меня есть лицо. При этом мне было немного странно видеть себя, потому что до этого мне казалось, что я выгляжу как окружающие меня обезьяны. Я понимала, что мое тело не совсем похоже на обезьянье, но хотела чувствовать себя частью стаи и привыкла думать, что мое лицо не отличается от обезьяньей мордочки.

Я стала беречь свое удивительное зеркальце как зеницу ока и постоянно носила его с собой.

Увы, к вечеру моя радость прошла. Странно, как приход темноты может повлиять на человеческое настроение. Чем дольше я всматривалась в собственное отражение, тем очевиднее становилось, что я не являюсь полноценным членом обезьяньей семьи. Я оказалась совершенно другим животным. У меня были большие глаза, гладкая кожа и длинные спутанные волосы. Меня охватили самые противоречивые чувства. Словно в моей душе открылась потайная дверь, и меня захлестнула волна воспоминаний и мыслей, которых я долго избегала. Я старалась заглушить то, что помнила о жизни с моей родной семьей. И теперь я снова почувствовала себя ужасно одинокой. Мне стало до боли грустно от того, что я потеряла мир, в котором раньше жила.

Я спрашивала себя, кто же я на самом деле. Моя душа болела. Я ощущала леденящую душевную пустоту от того, что так долго старалась забыть, что я человек, но жизнь с помощью зеркала вернула мне эти воспоминания.

Вскоре произошли события, которые еще раз жестоко напомнили мне, что я не обезьяна, а человек.

IX

За всю мою жизнь в джунглях зеркальце было моей единственной собственностью. Обезьяны очень заинтересовались находкой, которой я уделяла так много внимания. Однако они быстро поняли, что зеркальце несъедобно (потому что за долгое время я его так и не съела), и перестали пытаться его у меня отобрать.

Ночью я хранила зеркальце под кроватью из мха, а днем носила его с собой. Это была единственная вещь, которой я владела, и я ее очень ценила.

Но однажды я его потеряла, чего следовало ожидать – ведь у меня не было карманов. Я уронила его вниз, перебираясь с ветки на ветку. К тому времени я очень привязалась к своему сокровищу. Долгие часы я исследовала участок земли, на который упало зеркальце, но так и не смогла его найти. Поиски я закончила, только когда поняла, что оно, скорее всего, упало в небольшой пруд, из которого я, при моей боязни воды, точно не могла его достать. Я надеялась, что вода в пруду высохнет, но этого не произошло, и мне пришлось примириться с потерей своего сокровища.

Я долго страдала от того, что потеряла зеркальце. Благодаря ему я уже ощущала себя не такой, как обезьяны. Без отражения, которое, стало моим другом, я чувствовала себя очень одиноко. Когда я смотрелась в зеркальце, мне казалось, что я не одна.

Я знала, что джунгли гораздо больше, чем территория «моей» стаи. О том, что за ее пределами кипит жизнь, напоминали периодические набеги обезьян-чужаков. Иногда, когда я играла в кронах высоких деревьев, ветер доносил до меня незнакомые звуки. Я росла и становилась сильнее. Вместе с силой у меня появились смелость и желание исследовать новые земли.

Сперва я не уходила далеко. Как я поняла, все джунгли были поделены на районы, в которых обитали разные виды животных. Они не смешивались, а держались обособленно и всеми силами защищали свою территорию. Были территории, заселенные главным образом туканами, попугаями или каким-то кошачьим семейством. Точно не могу сказать, какой вид кошек там жил, потому что я видела их мельком – они были большими, и я решила не подходить к ним близко.

С верхушек деревьев я увидела, что в джунглях протекала река. Эту серебряную извилистую ленту среди изумрудного лесного массива можно было разглядеть только из определенного места. Я подолгу наблюдала за ней. Я не любила воду и боялась ее, но меня тянуло к этой могучей реке, которая так отличалась от привычного мне леса.

Река была территорией кайманов. Я не испытывала желания познакомиться с ними поближе. Даже издалека они казались зловещими и холодными, и было видно, как много у них острых зубов.

Кайманы поджидали, пока стадо животных придет на водопой, а потом стремительно хватали добычу. Я не могла рассмотреть подробности схватки, потому что борьба с попавшей в воду жертвой всегда сопровождалась массой брызг.

Когда я в первый раз увидела, как кайман охотится и убивает, его жертвой стало не животное, а большая и некрасивая птица (потом я поняла, что это был какой-то стервятник). Она прилетела напиться воды и не заметила, что ее подкарауливает кайман. То, что произошло, поразило меня своей быстротой и жестокостью. Кайман проглотил добычу, всего три раза щелкнув челюстями.

Обходя стороной реку, я начала исследовать территории, прилегающие к местообитанию «моей» стаи, чтобы найти что-то новое. Мне было интересно все вокруг. Я находилась в постоянном поиске дерева, на которое еще не залезала, нового открывающегося вида или хотя бы удачного ракурса, чтобы взглянуть на знакомое с другой стороны. Я думала, что, возможно, найду новое сокровище вместо потерянного зеркальца или, может быть, хорошую «делянку» экзотических фруктов.

Иногда я поворачивала назад, потому что на земле появлялось много сухой и острой листвы. Из некоторых мест я в ужасе убегала, чтобы снова оказаться на территории стаи. Но меня все время тянуло в путь. И в один прекрасный день я двинулась в совершенно незнакомом направлении.

Все утро я шла и добралась до мест, в которых никогда не бывала. Я уже не слышала крики «моей» стаи обезьян, но еще не окончательно потерялась, чтобы не найти дорогу назад

Page 9
... .

Здесь росло высокое красивое дерево, которое как бы приглашало на него забраться. Дерево поднималось выше среднего уровня джунглей, и с его верхушки открывался хороший обзор. Я сидела, обдуваемая холодным свежим ветерком. Вокруг меня кружили и пели зеленые, синие и красные птицы.

Потом я погуляла по земле и залезла еще на пару разных деревьев. В конце концов я нашла отличное место на дереве, где от ствола отходил толстый сук, устроилась там поудобнее и начала наблюдать за жизнью птиц и насекомых вокруг меня, а также за тем, что происходило внизу.

Именно здесь я увидела то, что изменило мою жизнь, хотя в то время я об этом не догадывалась. На земле мелькнули чьи-то ноги, непохожие на лапы обезьян. Они были длинными, прямыми и, насколько я могла разглядеть сквозь листву и ветки, безволосыми.

Во мне проснулось любопытство, и я пересела, чтобы получше их рассмотреть. Я увидела существо, которое шло на этих ногах, и смогла оценить его рост. Это было крупное животное, размером гораздо больше обезьяны. Даже больше дикого кабана, которого я старалась избегать. И оно передвигалась на двух задних лапах!

У меня появилось чувство, что это животное очень похоже на меня. Его ноги двигались точно так же, как двигались бы мои, если бы я не ходила на четвереньках. Казалось, существо что-то искало. Оно останавливалось и рассматривало кусты, после чего, неудовлетворенное, шло дальше. Существо казалось усталым и нездоровым. Иногда его поведение напоминало мне Дедушку, хотя оно выглядело гораздо моложе. У него был большой живот, за который оно все время держалось. При этом существо вело себя так, будто тащит что-то тяжелое. Может быть, его отравили, как однажды отравилась я? Быть может, оно скоро умрет?

Я смотрела на незнакомое животное как завороженная. Все происходящее казалось мне крайне странным и интересным. Я рассматривала существо и удивлялась его странной походке, поведению, одежде (хотя к тому времени я забыла, что такое одежда), которая была подвязана, насколько я могла видеть, лозой. Меня удивило, что на шее существа висела нитка, на которой было нанизано что-то похожее на ягоды.

Существо исчезло из моего поля зрения, я быстро и тихо слезла с дерева и последовала за ним на безопасном расстоянии. Я не хотела, чтобы меня заметили или услышали.

Однако существо не собиралось далеко уходить. Оно продолжало исследовать кусты и наконец нашло те, что его устраивали. Оно встало на четвереньки и заползло в кусты. Птицы, сидевшие на ветках куста, испугались и улетели. Звуки хлопающих крыльев быстро заглушил новый звук.

Никогда я не слышала, чтобы животное в джунглях так странно кричало. В этом крике смешались стон, плач, вой и рев одновременно. Он был совершенно не похож на звуки, которые издавали обезьяны.

Я не знала, что делать. Что же происходило в кустах? У меня возникли противоречивые чувства: я хотела выйти из укрытия, чтобы понять, что случилось, но боялась, что меня заметят.

Крики неожиданно прекратились. Я не знаю, сколько времени прошло – несколько минут или несколько часов. То, что я потом увидела, поразило меня до глубины души и заставило забыть обо всем остальном. Существо оказалось самкой, у которой только что родился детеныш.

Раскрыв рот, я с изумлением наблюдала, как она вышла из кустов с плачущим младенцем в руках. Ребенок был завернут в ткань грязно-белого цвета, грубую на вид. Из нее высовывалась красноватая сморщенная головка.

По нежному выражению лица и движениям матери я поняла, что она будет заботиться о своем ребенке и любить его. Я была потрясена. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы меня любили и обо мне заботились так же, как о ребенке, который только что родился.

Молодая мать пошла обратно. Ее тело выпрямилось, походка изменилась – она стала держаться прямо. Я не хотела потерять ее из вида и слезла с дерева так быстро, что поцарапала себе о кору живот.

Прежде чем последовать за женщиной, я решила проверить, не оставила ли она что-нибудь в кустах. Вдруг там есть еще детеныши? Я быстро протиснулась между ветвями и оказалась в кустах, где только что произошли роды. Там царил полумрак, и никаких других младенцев я не обнаружила. На земле была лужа липкой жидкости, очень похожей на кровь. В то время я еще не знала, как рождаются дети. У обезьян самки уходили рожать в укромное место и возвращались в стаю уже с детенышем. Так что до того момента я никогда не наблюдала процесс родов. Однако я была уверена, что родившийся младенец и его мать не были обезьянами. Они были очень похожи на меня.

Иногда я вспоминаю мое зеркальце и думаю о том, что бы произошло, если бы я его не нашла и не увидела свое отражение. Смогла бы я тогда понять, что мать и ее ребенок – такие же, как и я? Не знаю. В любом случае благодаря зеркальцу я увидела свое отражение, поняла, что мать и ребенок на меня похожи, и решила во что бы то ни стало узнать, где и как она живет.

Я услышала плач ребенка и бросилась в погоню.

X

К тому времени я была сильной и умела пользоваться системой подземных ходов, которую прорыли обезьяны. Я находилась на чужой территории, но принципы построения туннелей везде были одинаковыми. Иногда они уводили меня в сторону, но я залезала на деревья и проверяла, где находится женщина.

С каждым шагом я удалялась от знакомых мест. Любопытство оказалось сильнее страха потеряться. Окружающая местность изменилась. Деревьев стало меньше, а расстояние между ними – больше, подлесок редел, часто встречались поляны, а земля стала светлее и более песчаной.

Женщина с ребенком были так близко, что мне хотелось их окликнуть, обратить на себя внимание. Во мне проснулось то, что давно и крепко спало. Возможно, эти объяснения покажутся надуманными, но я вдруг ужасно захотела, чтобы она полюбила меня так же, как своего ребенка. Жизнь в джунглях приучила меня быть очень осторожной, всего бояться и относиться с недоверием ко всему новому. И все же меня притягивало к той женщине, словно магнитом.

Пока я раздумывала, женщина исчезла. Она вошла в проем между неестественно выглядящей оградой из поставленных в ряд стволов деревьев. Я подбежала и остановилась у ограды. Инстинкт подсказывал мне, что внутрь заходить не стоит.

Я спряталась в кустах и, раздвинув листву, изучала место, в котором скрылась женщина. Я испытывала странные чувства: я ничего не узнавала, но из глубин памяти всплывали смутные картины – как будто я уже видела что-то подобное. На сердце было неспокойно.

Не знаю, сколько мне в то время было лет. Скорее всего, я прожила среди обезьян уже три года. Сейчас, много десятилетий спустя, я позабыла все, связанное с моей прошлой жизнью до джунглей, но тогда я, кажется, еще что-то помнила. Во всяком случае, я поняла, что существа, живущие за оградой, – мои собратья, хотя их дома были не очень похожи на тот, в котором когда-то жила я.

За оградой было три хижины, сделанные из стволов деревьев, связанных между собой лианами. Они были большими и округлыми, с крышами из длинных листьев, с дверными проемами, но без окон. Между деревьями тянулись лианы с пришитыми к ним большими кусками материи. Я вдруг поняла, что это гамаки. Я помнила, что такое гамаки! Это лежанки, где люди отдыхают, наподобие «гнезд», которые обезьяны делают на деревьях. В одном гамаке лежал мужчина. Гамак слегка раскачивался, мужчина, скорее всего, спал.

Мужчины за оградой выглядели огромными и страшными. Я привыкла к размерам обезьян, а они оказались гораздо больше самой крупной обезьяны. Если женщина, за которой я сюда пришла, показалась мне большой, то мужчины были просто гигантами. Я пригнулась, чтобы они меня не заметили, но не испытывала страха, потому что в глубине души понимала, что они из моего племени или стаи.

На участке за частоколом находилось несколько женщин без одежды. На их шеях были нитки с нанизанными на них, как мне казалось, ягодами. Только потом я поняла, что это разноцветные бусины, а то, что у женщин надето на шее, называется ожерельем. Тогда я не смогла вспомнить это слово, но помнила ожерелья по жизни до джунглей. Я с интересом рассматривала людей, слушала новые звуки и вдыхала новые запахи.

Женщины с ребенком не было видно, и я решила, что она зашла в одну из хижин. За хижинами начинался берег реки. Вода в ней была коричневого цвета и текла медленно. Была ли это та самая река, которую я видела с вершин деревьев? И если это она, то боятся ли люди кайманов?

Однако люди находились на берегу, поэтому я решила, что опасные кайманы, видимо, здесь не обитают. У кромки воды лежало два длинных перевернутых предмета, выдолбленных из древесных стволов. Они казались мне знакомыми, и я напрягла память – да, это лодки!

Значит, на лодках люди плавали по реке. Интересно зачем? Может быть, они ловили рыбу? Или искали новые территории? Или, может быть, хотели выбраться из джунглей? Я задумалась о том, что, может быть, при помощи этих людей мне удастся вернуться домой. Моя душа заболела от нахлынувших воспоминаний. Ясно, что люди, которых я видела, были семьей. Человеческой семьей. И значит, я тоже была человеком.

Весь день я рассматривала лагерь людей и то, что в нем происходило. Я нашла несколько точек обзора, незаметно пробираясь среди низкой растительности. Я смотрела на людей и не могла оторваться, но сама старалась не показываться. Я не боялась ни детей, ни женщин, но мужчины казались мне большими и страшными. Вероятно, я не забыла, что в джунглях меня оставили двое мужчин.

Я перенеслась, казалось, в совершенно другой мир. Интересно, зачем эти люди нарисовали красками на лицах какие-то узоры? Зачем они терли куски ткани о камни? Зачем собирали воду в больших зеленых цистернах? Почему только у детей были зубы, а у взрослых не было? Так же, как я смотрела и училась, попав в джунгли, я пыталась понять тех, кто, судя по всему, был

Page 10
...  одного со мной рода или племени.

Больше всего мне нравились дети. Мне очень хотелось выйти и поиграть с ними.

Хотя их кожа была темнее моей, они выглядели гораздо чище, чем я. Их поведение походило на повадки молодых обезьян. Они боролись, играли и издавали радостные звуки. Голоса детей напомнили мне о далекой жизни до джунглей и о том, что совсем недавно я слышала их с деревьев. Тогда мне казалось, что это другая стая обезьян.

Взрослые оказались на удивление молчаливыми. В отличие от обезьян, они не общались ни между собой, ни с детьми.

Уйти от лагеря меня заставило чувство голода – я не ела с утра. Интересно, подумала я, что едят эти люди? В лагере я заметила много незнакомых мне фруктов, лежавших в разных емкостях, но никто их не ел. Чем же они питались? Может быть, рыбой из реки? Над лагерем носились странные запахи. Солнце садилось, и я решила перед уходом осмотреть лагерь с другой стороны, где еще не была.

Я вышла на хорошо протоптанную тропинку, которая вела куда-то от лагеря, и увидела, что над деревьями поднимается облако серого дыма с тем самым странным запахом. Опасаясь встретить больших людей-мужчин, я с опаской пошла по тропинке. Она вывела меня на небольшую поляну, утоптанную человеческими ногами. В середине поляны горело два костра. Понять, что это огонь, мне помогла не память, а скорее инстинкт. Я вспомнила, что огня стоит остерегаться.

На ближайшем ко мне костре лежал тонкий блестящий лист, а на нем стояла емкость, сделанная из того же материала. Я осторожно приблизилась, ощущая жар костра, и увидела, что в круглом контейнере бурлит вода, а в ней – какие-то похожие на корневища плоды. Я понюхала пар и наморщила нос. Запах показался мне таким неприятным, что меня чуть не стошнило.

Поверх второго костра были крест-накрест положены палки. Я поднесла руку к огню, поражаясь, какой он горячий. Передо мной было словно маленькое солнце, только тепло шло не сверху вниз, а снизу вверх. Удивительно.

Я не нашла никакой еды и уже собиралась уходить, когда услышала звуки человеческих голосов с другой стороны поляны. Я пересекла поляну, радуясь тому, что на земле нет сучков и листьев, которые звуком могли бы выдать меня.

Сквозь подлесок я разглядела двух мужчин, сидевших на корточках у основания большого дерева. Они поставили, как я предположила, ловушку – ящик из палок, связанных между собой крест-накрест. Изнутри выходила лоза лианы, которой они помахивали у основания дерева, пытаясь кого-то заманить. Солнце опускалось все ниже, но я хотела увидеть, кого эти люди ловят. Наконец в наступившей темноте у основания дерева появился огромный мохнатый паук.

Я привыкла к паукам и сама с ними играла. Но этот паук был очень большим, я ни разу таких не видела – больше ладони мужчины. Он выполз из своего укрытия, следуя за лозой, зашел в ловушку, в руках одного из мужчин молнией блеснул нож, и паука не стало.

Мужчины переложили мертвого паука в холщовый мешок, в котором, судя по всему, было уже несколько убитых пауков. Стало совсем темно, и я поняла, что охота закончилась.

Вернувшись к кострам, мужчины вынули из мешка несколько пауков приблизительно одинакового размера и начали с ними что-то делать. Потом я узнала, что они отцеживали яд, собирая его в небольшой сосуд, сделанный из кокосового ореха.

Закончив с пауками и парой змей, которые были у них в мешке, мужчины завернули их по отдельности в листья банана, нанизали на палочки и положили на железную решетку над огнем.

Я внимательно наблюдала за их действиями и очень обрадовалась, что мужчины решили что-то пожарить, потому что была очень голодна. Потом они встали и куда-то ушли – продолжать охоту или рассказать о своих успехах другим, не знаю. Главное – они исчезли, и я могла украсть и попробовать их еду.

Я подождала, но мужчины не возвращались. Я подбежала к костру и сняла с решетки один из кульков.

Мои ладони обжег жар. Кулек оказался таким горячим, что я едва не выронила его и начала перебрасывать из одной руки в другую. Я повернулась, чтобы убежать в лес, но остановилась как вкопанная. Передо мной стояло три ребенка, которые внимательно смотрели на меня своими черными глазами.

Я стремительно бросилась в сторону леса. Они не стали меня преследовать. Видимо, их не очень волновало, что я украла их ужин. Я остановилась послушать, не бегут ли за мной, и мне показалось, что они смеются.

Бежала я долго и остановилась, чтобы попробовать содержимое кулька, которое к тому времени должно было остыть. Я вынула палочки из банановых листьев и сняла листья. То, что было под ними, не показалось мне аппетитным, да и запах у этого блюда был омерзительный. Я не решилась его есть.

Кто знает, может быть, мужчины готовили еще что-то, что пришлось бы мне по вкусу, но я больше не хотела рисковать и направилась через джунгли на территорию моей стаи.

Я была уверена, что еще вернусь к лагерю людей.

XI

Теперь я часто появлялась возле лагеря индейцев, хотя он находился довольно далеко. Часами я сидела в укрытии, наблюдая за людьми. Я всасывала новую информацию, как губка.

Особенно меня интересовало, что люди ели. Мой первый опыт с украденным жареным пауком оказался неудачным, но я подозревала, что это не единственное их блюдо. Со временем мне удалось многое попробовать.

Муравьи оказались хрустящими и вкусными, а блестящие коричневые жуки, названия которых я не знаю, понравились мне гораздо меньше. Снаружи эти жуки выглядели вполне аппетитно, но внутри были сырыми и омерзительными. Очень вкусным было мясо без кожи – возможно, фазанье. Иногда в мясе, которое мне удавалось украсть, попадалось много мелких костей – вероятно, это была змея. Я пробовала и рыбу, и других жареных пауков, которые оказались вполне съедобными. Потом я узнала, что люди этого племени регулярно убивали и ели обезьян, так что, увы, скорее всего, я тоже ела обезьянье мясо. Впрочем, я об этом не задумывалась. Я была голодна, а человеческая еда оказалась питательной и вкусной.

В то время я почти перестала добывать пищу в джунглях. В деревне индейцев всегда было много еды, которую удавалось взять, когда никто не смотрит.

Я даже попробовала алкоголь. Не представляю, из чего и как его делали, но в один прекрасный день я нашла глиняный кувшин с длинным узким горлышком и пробкой из банановых листьев. Запах содержимого показался мне резким, но в нем было что-то приятное. Мне очень хотелось пить, и я сделала несколько больших глотков. Острая и одновременно кислая на вкус жидкость обожгла мне горло. Тогда я пила только воду, и действие напитка, которое я ощутила через некоторое время, было удивительным. Я словно забыла, как надо ходить и вообще двигать руками и ногами. Я начала спотыкаться. По всему телу распространилось приятное тепло, и все кругом начало плыть. Ощущение мне понравилось, и я сделала еще пару глотков из кувшина, после чего начала хихикать без причины и уже совсем не могла двигаться.

На другой день я чувствовала головную боль и усталость. Больше я не пила алкоголь.

К лагерю индейцев меня привлекала не только еда. Я уже упоминала странное чувство, которое у меня возникло при виде матери и новорожденного. Я хотела побольше узнать о человеческих семьях, об их отношениях и обычаях.

Индейцы того племени практически не носили одежды. В джунглях было всегда жарко, поэтому в одежде не было особой необходимости. Мужчины и женщины носили набедренные повязки. Только на одной женщине, той, что родила в джунглях ребенка, я видела платье. Меня удивляло то, что у взрослых не было зубов. Часть того, что я видела в лагере, казалось мне знакомым, но многое было совершенно чуждо и непонятно.

У людей и животных много общего. Наблюдая за детьми, я заметила, что они играли в знакомые мне игры – например, дразнили бедных мохнатых пауков. Но в отличие от обезьян, которые просто сидели, спали или ковырялись в мехе друг друга, женщины в деревне все время работали. Они собирали лианы и ветки и плели корзины для хранения фруктов. Они связывали стебли и листья бамбука, чтобы покрыть крыши хижин. Кроме этого они плели из бамбука и лиан циновки, которые использовались в виде ковров, перегородок и стен в хижинах.

Мужчины тоже без дела не сидели. Постепенно я поняла, что между мужчинами и женщинами существует разделение труда. Женщины занимались лагерем и детьми, убирали и готовили, а мужчины плавали на лодках, изготовляли катапульты, луки, стрелы и отравленные дротики. У них было самое разное оружие, и они знали много способов убивать.

От людей я узнала, как еще можно забираться на деревья. Ноги под щиколотками связывали толстой веревкой. Она натягивалась и цеплялась за ствол, и забираться на дерево становилось проще.

Мне очень понравилось, как они используют стержень кукурузного початка. По примеру обезьян я вытирала попу мхом. Однажды я заметила, что ребенок зашел в кусты, покакал и вытер попу объеденным стержнем кукурузы. С тех пор я начала делать так же.

Проходили дни, а за ними недели. Я возвращалась к обезьянам на ночь, а все дни проводила около людей. Я забиралась на высокое дерево и с него наблюдала за тем, что происходило в лагере. Чем дальше, тем больше я убеждалась, что это люди из моего племени или народа, что мне нужно к ним прийти и они меня примут.

Однако страх – сильное чувство, и он мешал мне показаться людям на глаза. Я долго жила с животными и знала, чего можно от них ожидать. От времени, когда я жила среди людей, у меня остались лишь отрывочные воспоминания. Кроме того, я помнила, что именно люди украли меня и бросили на произвол судьбы в джунглях. Тех, кто это сделал, не волновало, умру я или выживу. Могла ли я после этого рассчитывать, что люди в лагере примут меня как свою и будут ко мне хорошо относиться?

Время шло, и я все чаще и чаще вспоминала свою человеч

Page 11
... ескую жизнь. Я была заворожена тем, что видела: играющие дети, горящий костер, семья, которая собиралась вокруг огня. «Как было бы здорово быть среди этих детей», – думала я, сидя на дереве и мечтая о том, как сложилась бы моя жизнь в лагере.

Не могу сказать, чем тот день отличался от остальных, и не знаю, откуда во мне появилась смелость. Может быть, мне просто надоело смотреть на людей со стороны и никак не участвовать в их жизни. Я решила найти ту женщину, которая родила в джунглях ребенка, и попросить принять меня в человеческое племя.

Это произошло приблизительно в середине дня. Люди в лагере занимались своими делами. Если кто-то и заметил меня, то не подал вида. А может быть, я сама так сконцентрировалась на своей задаче, что не видела ничего и никого вокруг.

Я вышла из кустов и пошла по протоптанной тропинке. Мне стало неуютно от того, что я нахожусь на открытом пространстве. Я бросилась к ограде, забежала внутрь и спряталась в одной из хижин.

Там было темно и интересно. Стояло несколько удобных на вид кроватей из бамбука и травы, а на полу лежали циновки с узорами и без них. На стенах висели связки бананов и фруктов, некоторые из них я в джунглях не встречала. Интересно, где люди их брали? Между столбами посреди хижины висело несколько гамаков, а на полу рядом с ними лежали корзины и стояли глиняные кувшины.

В хижине никого не было, и я посмотрела через открытую дверь во двор, где стоял огромный чан с водой. Он был широким в основании и сужался кверху. Отверстие наверху было достаточно широким, чтобы зачерпнуть воду половинкой кокоса.

Вода не была речной. Видимо, ее сюда приносили в канистрах. Я видела, как люди носили по две канистры на шесте, который клали на плечи. Раньше, в прошлой жизни, я видела, как на коромысле носили воду в моей деревне. Я пробовала эту воду на вкус, и она мне понравилась.

Рядом с чаном стояла та самая женщина, которая уходила в джунгли рожать. Мое сердце учащенно забилось. Я решила, что это знак: я должна подойти к ней. Эта женщина – мать, и когда она посмотрит мне в глаза, то полюбит меня так же, как своего ребенка.

Все люди хотят, чтобы их любили. Обезьяны заботятся о своих детенышах, и я видела, что люди делают то же самое. Мне казалось, эта женщина поймет, как я хочу, чтобы меня любили и обо мне заботились.

Однако все произошло совсем не так. Женщина повернулась и увидела меня. В ее глазах был страх. Она попятилась, словно я вызывала у нее отвращение, будто я была чудовищем, а не человеком. Чем дольше она на меня смотрела, тем сильнее боялась. Она спотыкалась о лежавшие на земле предметы и кричала на меня. Я не понимала слов, но было ясно, что она не рада моему появлению.

Крики женщины привлекли внимание других людей. Рядом появился большой и сильный мужчина, и я сгорбилась, чтобы показать, что у меня нет никаких дурных намерений. На голове у мужчины была повязка с несколькими перьями. Одно перо было ярко-синим, другое ярко-зеленым. На его шее висело ожерелье, а на щеках проведены две полосы красного и черного цветов.

Я поняла, что он вождь. Я видела, как ведут себя вожаки стаи обезьян. В «моей» стае вожаком был не Дедушка – у него плохо действовала одна передняя лапа, поэтому он чаще всего сидел и смотрел, что происходит вокруг. Наш вожак был гораздо моложе. Он мог ломать самые толстые сучья, поэтому его уважали. Этот самец был наглым и сильным. Не могу сказать, что я его любила, но он был вожаком стаи, и с этим приходилось считаться.

Появившийся передо мной мужчина был похож на вожака, он был сильным и уверенным в себе. Он оглядел меня с ног до головы, понял, что я не представляю для него угрозы, и подошел ближе. Он сощурился, протянул руку и крепко схватил меня за плечо. Другой рукой он взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы лучше его рассмотреть.

Вожак был невозмутим. Если он и испытывал какие-то чувства от моего появления, он их не показал. Он долго рассматривал меня: раздвинул мне рот и изучил мои зубы, потом нагнул мне голову и осмотрел шею. Все это время он что-то говорил на языке, которого я не понимала. Потом вождь меня презрительно оттолкнул.

Я прекрасно поняла этот жест, которым часто пользовались обезьяны. Так большая и сильная обезьяна отталкивала маленькую и слабую, которая хотела у нее что-то украсть.

Мне стало больно. Почему он не дал мне хотя бы один шанс? Я попыталась жестами показать, что мне нужна еда и убежище. Но я использовала жесты обезьян, поэтому вождь не обратил на них внимания и с силой принялся выталкивать меня с территории лагеря.

Я не сдавалась. У них же было столько свободного места и еды! Мне нужно было совсем немного, и я могла приносить пользу. Но вождь неумолимо толкал меня к выходу. Вид у него был грозным, а руки сильными и мозолистыми. Он решил от меня избавиться и даже сделал жест, который я прекрасно поняла: пальцем провел у себя под подбородком у горла.

Я бегом бросилась из лагеря в джунгли, чувствуя себя униженной и отверженной. Я неслась без остановки, пока не достигла территории «моей» стаи. Я вернулась к своим дорогим обезьянам, которые хотя и не проявили большой радости при моем появлении, но, по крайней мере, не возражали против того, чтобы я жила рядом.

В тот день я получила очень важный урок, который не забыла и по сей день. Семья – это не те люди, которые на тебя похожи. Семья – это люди, которые тебя любят и ценят. Семьей может стать благотворительная организация, круг друзей или приемные родители. Дружба и уверенность, что тебя не подведут, гораздо важнее кровного родства.

Несколько дней я размышляла над тем, что произошло, и старалась избавиться от душевной боли. Я была человеком и членом человеческой стаи, но, несмотря на это, люди меня отвергли. Мне было больно и обидно. Как мне жить дальше, после того как люди от меня отвернулись? Я не могла найти ответа на этот вопрос, но твердо знала только то, что семья – это группа, которая тебя не бросит. Обезьяны меня не отвергли, хотя я и пыталась уйти от них. Я твердо решила, что перестану думать о людях и больше не буду искать с ними контакта. Моя семья – это обезьяны, а не люди.

XII

Жизнь текла своим чередом. Я постепенно забывала деревню индейцев и все, что с ней связано. Хотя иногда я туда возвращалась. У людей была еда, которая мне нравилась, и я умела ее красть, оставаясь незамеченной. Вот и все. Я воспринимала людей как источник некоторых деликатесов, и ничего больше.

Я наблюдала жизнь обитателей джунглей и каждый день замечала что-то интересное – новую красивую птицу, новую тропу. А иногда я просто наслаждалась игрой света на поверхности пруда.

Моим любимым существом в джунглях стала небольшая коричнево‑розовая ящерица с прозрачным животом. Я ловила этих ящериц и смотрела, что они съели. Поймать их было нелегко – мне приходилось часами ждать, пока ящерица выйдет из укрытия. Другие ящерицы не прятались, они грелись в лучах солнца или мимикрировали, маскируясь под лист или ветку.

Как известно, муравьи – очень трудолюбивые насекомые, они всегда куда-то торопятся и несут то, что гораздо больше их самих по весу и размеру. Они ходят гуськом друг за другом и исчезают в муравейниках, под которыми прорывают сложную систему тоннелей. Муравьи ни на секунду не останавливаются. Если на их пути создать препятствие, скажем, поставить палец, они начнут его немедленно обходить. Мне нравилось играть с муравьями, создавая на их пути преграды и заставляя их колонны идти к своей цели обходными путями.

Я перестала бояться птиц. Большинство пернатых были не только красивыми, но и умными существами. Я сторонилась попугаев, но с остальными птицами у меня были прекрасные отношения. Зачастую на небольшом расстоянии от меня на ветке сидел тукан. Он с опаской косил на меня глазом, но не улетал. У тукана был некрасивый голос. Казалось, ты слышишь скрежет, а не голос птицы. Но тукан был очень дружелюбным, и я прощала ему отсутствие музыкального слуха.

Моей любимой певчей птицей был дрозд (позже я смогла узнать его на картинке). У дроздов оранжевые лапы, и я не назвала бы их особо красивыми. Но поют они замечательно, и я не раз пыталась повторить их трели. Как выяснилось позже, у меня был неплохой голос.

Я подросла и стала лучше понимать циклы и ритмы жизни в джунглях. Когда вставало солнце, джунгли просыпались и все начинали искать еду. К середине дня обитатели джунглей прятались от жары и устраивали себе сиесту. Птицы замолкали, и некоторые животные перемещались повыше в крону деревьев, чтобы быть поближе к прохладному ветерку. В этой тишине я слышала вдалеке звук струящейся воды в водопаде, но так и не смогла найти его.

Я начала изучать растения и цветы. Я находила сочные листья, растирала их камнем и добавляла воды. Листья выпускали жижицу, которую я использовала в виде краски. Я пробовала растирать листья разных растений и экспериментировала с цветом. Оранжевый цвет получался из зерен плодов, похожих на гранаты. Вскоре, смешивая цвета из разных растений и зерен, я смогла получить все цвета радуги. Я раскрашивала себя, кору деревьев, камни и даже некоторых обезьян, которые соглашались на эти эксперименты.

Как и многих других девочек, меня привлекали украшения. Глаза на прекрасное мне во многом открыли люди. Я видела, как дети в лагере индейцев собирают орхидеи и другие цветы, насаживают их на прутики и делают гирлянды. Этими гирляндами я украшала «интерьер» моего жилища в стволе дерева и носила их на шее. Иногда я развешивала гирлянды в разных местах в джунглях, чтобы было красиво. Видимо, во мне просыпался женский инстинкт. Любимым материалом для изготовления ожерелий у меня были бобы и душистые палочки ванили.

Больше всего в то время меня занимали дела моей любимой обезьяньей семьи. Я отличала каждого члена стаи. Я знала, кто недавно родился на свет, а кто умер.

Page 12
... Я знала характер и умения каждой обезьяны и понимала их родственные связи. Некоторым может показаться, что обезьяны мало отличаются друг от друга, но на самом деле эти различия так же велики, как у людей.

В компании обезьян я чувствовала себя в безопасности. Однако вскоре жизнь показала, что опасность гораздо ближе, чем хотелось бы.

События, о которых я буду рассказывать, произошли приблизительно через год после того, как вождь племени выгнал меня из лагеря. К тому времени я полностью потеряла интерес к людям.

Это был самый обычный день, похожий на другие дни в джунглях. Солнце встало, и все начали искать еду. Вдруг раздался тревожный крик обезьяны, от которого обитатели джунглей бросились прятаться и забираться на кроны деревьев.

Птицы перестали петь и исчезли. Те немногие пернатые, кто остался в воздухе, поднялись выше и стали в панике метаться в разные стороны. Обезьяны притворялись наростами на коре деревьев. Я тоже бросилась в укрытие. Обычно я пряталась в стволе дерева, в котором ночевала. Я закрыла вход ветками и листьями и не могла понять, что же так сильно испугало обитателей джунглей.

Вскоре я услышала незнакомый звук. Казалось, кто-то методично рубил деревья. Звук становился все сильнее: «Бум! Чпок! Бах! Вжик!» В подлеске появились двое белых мужчин. Они были одеты в хаки, а в руках у них были мачете. Кроме того, у них были ружья, сети, сачки и мешки. Если бы я не провела столько времени, изучая индейцев, я бы вряд ли признала в этих существах людей – настолько странными казались их одеяния и инструменты. Да, это были люди, но я не испытала к ним никаких родственных чувств. Для меня они были чудовищами. Волосы у меня на теле встали дыбом, а сердце учащенно забилось.

Я наблюдала, как они рубят подлесок, и поглубже пряталась в стволе дерева. Через некоторое время стало ясно, зачем люди учинили такой разгром. Они пришли сюда, чтобы охотиться на обитателей джунглей. Сначала ловили сачками бабочек, а потом перешли на птиц. Они поймали сетью красивого попугая, которого я видела утром. Несчастная птица била крыльями, теряя перья, но не могла вырваться. У них были приспособления для ловли любых обитателей джунглей, начиная с насекомых и кончая ящерицами и змеями. Понятно, почему обезьяны так паниковали. Эти люди были способны на все.

Я затаила дыхание. Неужели они собираются поймать меня вместе с другими животными?

В тот день меня не заметили. Но с тех пор люди регулярно возвращались за новой добычей. Время невинной радости закончилось, пришло время страха. Как долго продолжалось разрушение джунглей? Много лет или всего несколько дней? Я не знала. Я стала привыкать к звукам мачете, которым рубят подлесок, и паническим крикам испуганных животных.

Однажды охотник остановился совсем рядом с деревом, в котором я пряталась. Я видела его черные ботинки, в которые были заправлены штаны цвета хаки, и слышала, как он взводит курок. Я до сегодняшнего дня помню этот металлический звук и ужас, который тогда ощутила. Охотник поднял ружье и раздался оглушительный выстрел. Я не знаю, во что он целился и попал ли. У меня тряслись руки, и сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди.

Меня в жизни много раз пугали, и я часто боялась. Однако тот случай с охотником я не забуду. Никогда я не чувствовала себя такой маленькой и беззащитной.

Охотники приходили то днем, то ночью. Иногда они появлялись в сумерках и светили фонарями в глаза усталым и сонным животным, чьи испуганные крики разносились по джунглям. Они ловили или убивали всех на своем пути. Иногда они приходили только за обезьянами.

Может показаться, что обезьян сложно поймать, потому что они живут стаями и предупреждают друг друга об опасности. Но охотники хорошо знали их повадки и ловили молодых обезьян, которые могли увлечься играми и потерять бдительность. Молодые обезьяны еще не умели хорошо прятаться, и люди усыпляли их пулями-дротиками со снотворным. Обезьяны падали с дерева, как созревший плод, и попадали в мешки охотников.

Я не могу выразить, как много боли причинили мне эти охотники, как я их ненавидела и ненавижу до сих пор. Я никогда не забуду, как кричат маленькие обезьянки, когда их забирают у матерей. Страшно слышать крики матери, которую разлучают с ребенком, – все равно, говорим мы о животных или о людях. Я видела, как страдали самки обезьян, у которых отняли детенышей. Часто они умирали от горя и тоски.

Матери с детенышами иногда прятались в пустых стволах деревьев, как и я. Я была не в силах им чем-нибудь помочь. Охотники порой забирали самок, если не могли поймать малыша. В этом случае детеныш умирал от голода.

Охотники исчезли из джунглей так же неожиданно, как и появились. В это время прошло несколько сильнейших дождей, как будто природа хотела смыть следы появления людей в джунглях. Меня трудно было удивить тропическими ливнями, которые проливались раз или два в месяц. Но те дожди запомнились мне своей удивительной силой. После дождя вода быстро испарялась из-за жары, и земля в джунглях оставалась сухой. Я помню, что всего несколько раз дождь оказался таким сильным, что все развезло.

Обезьяны, как всегда, почувствовали приближение дождя. За день до ливня стояла страшная жара. Когда я проснулась утром перед бурей, взрослые обезьяны исполняли странный танец. Сначала мне показалось, что это начало игры, но потом, присмотревшись, я поняла, что еще не видела такого танца.

Тем временем поднялся сильный ветер, и небо на горизонте стало черным. Тогда я поняла, что обезьяны исполняли танец дождя. До этого я уже несколько раз переживала сильные ливни. Сначала было страшновато, но когда капли начинали отбивать барабанную дробь на листьях, в лесу наступала приятная прохлада. Я тоже танцевала, чувствуя, как почва превращается в мокрую грязь, которая приятно затягивала ступни ног, словно в болоте. После дождя «пол» у меня в стволе дерева становился влажным, но я была готова пережить эти временные неудобства ради удовольствия от дождя и грязи, в которой можно было поваляться.

Помню, что тогда я подумала: «Ага, будет сильный ливень». Все обитатели джунглей почувствовали приближение опасности и попрятались кто куда.

Ветер засвистел в ветвях, и на землю посыпались листья, плоды и мелкие ветки. Потом послышались звуки падающих капель, которые перешли сначала в громкую барабанную дробь, а потом – в оглушительный шум, за которым ничего не было слышно, и на нас обрушился потоп.

Странно, что я не помню самого ливня. Я пережидала бурю в моем пустом дереве, наблюдая, как по земле текут ручейки воды, превращая почву в грязь. Я помню лишь чувство возбуждения, когда дождь закончился, и я вышла наружу, чтобы исследовать новый, мокрый мир.

После ливня охотники, которые портили жизнь всем обитателям леса, исчезли. И джунгли начали отвоевывать то, что у них отняли.

XIII

Мне сложно говорить о продолжительности разных периодов, но время после исчезновения охотников было самым счастливым временем моей жизни в джунглях и всего моего детства. Я окончательно перестала мечтать о возвращении к людям. Охотники напомнили мне, что люди могут быть подлыми и беспощадными.

Я больше не думала, что принадлежу к роду людей. Я все сильнее любила мою обезьянью семью, особенно некоторых ее членов. У меня появились новые друзья.

Больше всего я общалась с молодыми обезьянками Руди, Ромео и Миа. Конечно, в то время я не называла их этими именами, потому что само понятие имени не имело для меня никакого смысла. Это сейчас я дала животным имена, чтобы было удобней их различать в своих воспоминаниях. Потом я встречала людей с такими именами, и их характер и поведение чем-то напомнили мне моих друзей-обезьян.

Руди выделялся своей неутомимостью и энергией. Он постоянно гонялся за товарищами и всегда их ловил. Поймав обезьяну, он дергал ее за уши. Кроме этого он любил спрятаться, чтобы выскочить из укрытия и испугать.

Это я научила его играть в прятки. Ему очень нравилось, когда я пряталась, а он издавал звук, который означал: «Где ты?» Я неожиданно выпрыгивала из укрытия за стволом дерева, и это его очень веселило. Руди сам научился прятаться на земле или за стволом дерева и с криком выпрыгивал перед ошеломленной обезьяной.

Руди постоянно придумывал разные шутки. Он шумел больше всех, в шутку подавал сигнал об опасности, когда никакой опасности не было и в помине. Это очень раздражало обезьян постарше. Руди любил внимание. Если ему что-то не нравилось, все должны были об этом знать. При этом он всегда был готов покопаться в моих волосах. Правда, у него это не очень хорошо получалось – в итоге мои волосы оказывались еще более спутанными, чем раньше.

В отличие от Руди, Ромео был очень нежным и любил физический контакт. Даже став взрослым, он часто залезал на спину другой обезьяне, которая его носила. Он умел мирить поругавшихся обезьян. Ромео постоянно обнимал меня и что-то бормотал в ухо. Казалось, что он читает мне любовные сонеты.

Я уже упоминала о Дедушке и говорила, что я его очень любила. Но еще больше я любила обезьяну по имени Миа. Мне и сейчас ее очень не хватает. Как и Ромео, Миа была нежной и при этом застенчивой. Она не сразу пошла со мной на контакт. Я заслужила ее любовь (хотя не ставила перед собой такой цели), когда вступилась за нее и стала защищать от более крупных обезьян, которые отталкивали и прогоняли ее. Так началась наша дружба.

Миа любила забираться мне на плечи и крепко держалась за шею. Я таскала ее с собой куда угодно. Она лизала меня в щеку, чтобы показать, как сильно меня любит.

Все обезьяны были разными. Некоторые любили копаться и искать насекомых у меня в волосах и в ушах. Был один молодой самец, который просто обожал ковыряться у меня в ушах и вокруг них. А почему бы и нет? Кто знает, может, в ушах и прячутся самые жирные и вкусные л

Page 13
... ичинки. Я не возражала против такого обхождения. Мне эта процедура даже нравилась потому, что приводила в расслабленное состояние. Вместе с личинками обезьяны вынимали из моих ушей грязь, которая там накопилась.

В стае я наблюдала жизненные циклы отдельных животных. Самка Лолита за время моей жизни со стаей родила несколько малышей. Я никогда не видела сам процесс родов, потому что все самки уходили и возвращались с детенышами, но вероятно, они рожали примерно раз в год. Лолита была хорошей матерью. Она была настоящим дипломатом и всегда мирным путем решала любые споры.

Я скучаю по Лолите, у которой многому научилась. Но больше всего я училась у Дедушки. Он спас мою жизнь, когда я отравилась ложным тамариндом, и с того дня, как я уже писала, опекал меня. Он был очень мудрым и, пожалуй, самым старым в стае. Он следил, чтобы никто не ругался, и часто обходил, как охранник, территорию стаи. Но чаще всего он просто сидел и присматривал за маленькими обезьянками (и за мной в том числе), как обычно делают дедушки и бабушки у людей.

Каждый наступающий день приносил новые открытия и находки. В одно прекрасное утро я проснулась раньше остальных обезьян и отправилась на поиски орехов и фруктов. Я бродила по земле, когда вдруг услышала наверху крики и гам. Оказалось, что несколько обезьян идут искать пищу. Их вел один самец, который всегда держался так, словно точно знал, где в джунглях растут самые вкусные плоды. Он собрал несколько обезьян и повел их на завтрак.

Я решила пойти за ними. Обезьяны добрались до толстой ветки фруктового дерева, на которой висело много плодов. Предводитель группы оказался первым, а за ним выстроилась очередь его собратьев. Обезьяны остановились, раздумывая, как лучше собрать фрукты. Как видно, предводителю не нравилось, что желающих поесть фрукты по его наводке оказалось так много. Ветка начала раскачиваться от тяжести животных.

Предводитель замешкался. Обезьяны решили пошутить и толкнули своего храброго вожака. Тот упал вниз, что очень развеселило всех.

Разозленный организатор похода за фруктами вскарабкался обратно на дерево, но обезьяны, предчувствуя, что им может достаться, разбежались и попрятались. Единственным участником, который выиграл от этой ситуации, оказалась я. На землю упало много спелых плодов, и я подобрала самые лучшие.

Вечерами обезьяны ухаживали за своим мехом и искали друг у друга вшей. Мне нравились эти вечера, потому что в них было много физического контакта. Маленькие обезьянки обычно ковырялись в грязи у меня под ногтями и заглядывали мне в рот в надежде найти что-нибудь съедобное. Я не возражала, считая, что в любящей семье все должны заботиться друг о друге. Но как бы мне ни нравилась жизнь в стае, мои дни в джунглях были сочтены.

В то время в джунглях созревало много фруктов, и еды было достаточно.

Несмотря на то что тропические и субтропические районы находятся далеко от полюсов Земли и смены времен года в них не происходит, растения в этих местах все равно развиваются определенными циклами. Здесь есть периоды бурного роста, время, когда с растений опадает листва, появляются сначала цветы, а потом плоды. Мне особенно нравился период, когда опадали цветы и землю под деревьями устилало покрывало из душистых разноцветных лепестков. Это было сказочно красиво.

Когда созревали бразильские орехи, в джунглях становилось опасно. Связки с плодами были большими, тяжелыми, падали с огромной высоты и могли разбить кому-то голову. Деревья бразильских орехов были самыми высокими в джунглях, и когда орехи летели вниз, они сбивали ветки и пробивали в кроне деревьев туннели, в конце которых виднелось синее небо. Тогда другие растения начинали бороться за место под солнцем, стараясь попасть в освободившееся пространство и подняться к небу из сумерек около земли.

В один прекрасный день я услышала странные звуки. Это был период созревания бразильских орехов, и я подумала, что, наверное, это орехи падают сквозь листву. Но нет, это был другой звук. Может быть, большое животное наступило на ветку? Нет. Что же это такое?

Я прислушалась и отчетливо различила сухой свист разрубающего подлесок мачете. Прошло много времени, но этот звук хранился в моей памяти, как и самые важные сигналы обезьян.

Я испугалась и издала сигнал тревоги, чтобы предупредить стаю. Потом я бросилась прятаться. Я не забыла, как однажды охотник оказался совсем рядом с моим укрытием, и уже не чувствовала себя в нем в полной безопасности. Я подросла, научилась лазать по деревьям и нашла себе новое убежище – на пальме, в густой листве.

С пальмы мне открывался хороший вид в ту сторону, где раздавались звуки мачете. Скрывавшие незваных гостей кусты шевелились и раскачивались. Я услышала лязг затвора и увидела среди листвы дуло ружья. Показался охотник, а за ним еще один.

Оба человека были одеты в хаки. Их лица были напряжены, а глаза внимательно осматривали все вокруг в поисках животных, которых можно убить или поймать. На охотниках были шляпы странной цилиндрической формы. Они приближались к моему дереву. Я смотрела на них с ненавистью, хотя понимала, что одной моей ненависти недостаточно, чтобы их отсюда прогнать.

И тут я с удивлением обнаружила, что один из охотников – женщина. Хотя на ней была камуфляжная форма, ее лицо было добрым. В ее чертах было что-то нежное и внушающее доверие. Казалось, что этот человек умеет любить и заботиться. Что-то в этой женщине напомнило мне индианку, рожавшую в джунглях, и меня неудержимо потянуло к ней.

Зов сердца оказался сильнее голоса разума. Я стала спускаться с дерева, хотя инстинктивно знала, что подвергаю себя огромной опасности. Вид женщины заглушил инстинкт выживания. Я стремилась к ней, словно она была моим самым близким другом. Мои чувства невозможно объяснить – зачем идти на контакт с существом, от которого исходит опасность? Но я ничего не могла с собой поделать.

Я спустилась с дерева и спряталась за стволом. Потом, опустив голову, вышла из-за него и встала перед охотниками.

Я ожидала, что что-то должно произойти, но ничего не происходило. Какую же глупость я совершила! Может, они вообще не заметили моего появления? Я подняла глаза и увидела на лицах охотников полное изумление.

Можно догадаться, что они обо мне подумали. К тому времени мои волосы доросли до попы. Они были всклокоченными и закрывали мое лицо и часть тела. Я не мылась уже несколько лет и была черной от грязи. Кроме того, я стояла на четырех ногах, как животное. Возможно, охотники решили, что я – какой-то редкий вид обезьяны, слишком большой и очень странный.

На их лицах был страх. Мужчина поднял ружье и направил его на меня. Я не обращала внимания на опасность. Я смотрела только на женщину и начала медленно двигаться к ней, всем своим видом показывая, что пришла с миром. Я тянула руку, чтобы ее потрогать. В обезьяньем мире протянутая рука означала предложение дружбы. Инстинкт кричал: «Нет! Остановись! Они же тебя убьют!» – но мои ноги продолжали идти к женщине. Мне хотелось взять ее за палец.

Я делала шаг за шагом, игнорируя направленное на меня оружие. Выражение лица женщины смягчилось. Возможно, она поняла, что я не представляю угрозы и не желаю ей зла. Я подошла к ней достаточно близко, чтобы дотронуться. Я медленно подняла руку. Она позволила мне взять свой палец. Я была в состоянии, близком к шоку. То, что я сделала, было обычным жестом среди обезьян, но я уже не помнила, когда я в последний раз прикасалась к человеку.

Мое нервное состояние прошло. Одного простого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я успокоилась. Теперь я хотела, чтобы она взяла меня с собой и отвезла куда хочет.

Я знала, что с крон деревьев за мной внимательно наблюдали обезьяны. Как они расценивают то, что я только что сделала? Эти мысли были прерваны тирадой охотника-мужчины. Хотя я не понимала человеческого языка, но догадалась, что он говорит. Как и вождь племени индейцев, этот охотник с ружьем отнесся к моему появлению с недовольством.

Охотники начали что-то оживленно обсуждать. Было очевидно, что мужчина не хочет со мной связываться, а женщина с ним спорит. Я сильнее ухватилась за ее палец, чтобы показать, как я хочу с ней остаться. Я ни слова не понимала, но мне было ясно, что решается моя судьба, и если женщине не удастся переубедить мужчину, меня оставят в джунглях, а может быть, даже убьют.

Но женщина посмотрела на меня так, что я поняла: они договорились. Женщина что-то мне сказала. Выражение ее лица было спокойным и дружелюбным. Она потянула меня за руку, давая понять, что я должна идти с ними. Я не оглянулась на обезьян, которые, конечно, смотрели мне вслед. Мое время в джунглях подошло к концу. Начинался новый период моей жизни, который я должна была провести вместе с представителями моего человеческого племени.

Я не подозревала, что судьба готовит мне новые испытания, которые окажутся не менее тяжелыми, чем те, что мне уже выпали.

XIV

Как кольца внутри дерева показывают его возраст, так и человеческие волосы можно использовать для измерения временных промежутков. Я решила рассчитать, сколько времени провела в джунглях, положив в основу расчетов длину волос, которые у меня выросли. Бесспорно, это не самый точный научный метод. Но я точно помнила, какой длины у меня были волосы, когда мое существование в джунглях закончилось, и это был единственный способ узнать, сколько лет я провела в лесу.

Когда моя дочь Ванесса предложила написать книгу о моей жизни, перед нами встала большая проблема – определиться с датами и годами. На основе ряда факторов (мой рост, внешний вид, то, что до попадания в джунгли мне должно было исполниться пять лет) мы решили, что охотники нашли меня, когда мне было уже десять.

Когда я оказалась в джунглях, у меня была короткая стрижка. В то время детям коротко стригли волосы, потому что

Page 14
... их было легче мыть и голова не слишком потела в тропическом климате. Понятно, что в джунглях я ни разу не стриглась. Мои черные спутанные волосы доходили до бедер и постоянно мешали мне. Я не завязывала их (и скорее всего, не догадывалась, что это вообще возможно). Если я сидела на корточках, волосы лежали на земле.

Так вот, мы решили провести эксперимент. Мы покрасили несколько прядей и измерили скорость роста волос. На примере моей дочери мы могли составить представление, с какой скоростью росли мои волосы, когда я была ребенком. Как выяснилось, скорость роста волос у нас с дочерью одинаковая. Получилось, что наши волосы растут на полтора сантиметра в месяц, следовательно, на восемнадцать сантиметров в год.

После этого мы изучили статистику роста волос в разных климатических зонах. Если за время пребывания в джунглях длина моих волос составила от восьмидесяти до девяноста сантиметров, то я прожила с обезьянами от четырех до шести лет.

Вполне возможно, что я провела в джунглях больше времени. В определенные периоды волосы могли расти медленней из-за того, что я за ними не ухаживала. Не будем забывать, что в них жили самые разные существа и организмы, так что удивительно, как они вообще росли.

Рассчитать время пребывания в джунглях помогают и другие физиологические факторы. Когда я вышла из джунглей, я еще не достигла пубертатного периода. Менструации у меня начались несколько месяцев спустя, это я помню совершенно точно. Такие вещи девочки не забывают. Вот почему мы решили, что я вышла из джунглей в возрасте десяти лет.

Мне было десять лет, и я понятия не имела о современной цивилизации. Идя за охотниками, я понимала, что в моей жизни произойдут большие перемены. Я хотела этого, и потому вышла к ним. Но одно дело – мечтать, а другое – столкнуться с реальностью. Я понимала, что очень сильно рискую. В то время я была больше обезьяной, чем человеком. Я не ходила на двух ногах, а бегала на четвереньках. Я не умела говорить и не помнила своего имени. Я вообще забыла, как быть человеком и вести себя по-человечески. Я очень долго жила с животными и даже начала думать, как животное. А у животных в жизни две главные задачи – найти пищу и выжить.

Охотники настаивали, чтобы я шла на ногах. Женщина постоянно дергала меня за руку, заставляя подняться с земли. Судя по их лицам, их очень расстраивало, что я хожу на четвереньках.

Мужчина был недоволен, что они взяли меня с собой. Смысл его слов был понятен по выражению его лица и тону. Поэтому я старалась делать то, чего они от меня хотели, хотя ходить на ногах мне было неудобно, и я чувствовала себя очень неловко.

Я боролась с желанием снова встать на четвереньки и шла вперед. Порой мне хотелось развернуться и броситься бегом назад. Мы вышли из знакомой мне территории. В воздухе слышались тревожные сигналы, которыми животные предупреждали друг друга об опасности. Эти сигналы меня пугали, потому что я их прекрасно понимала. Много лет они помогали мне выживать, и сейчас мне было сложно отключить мозг и перестать на них реагировать.

Однако меня успокаивало присутствие охотников. С ними я чувствовала себя в безопасности. Я знала, что люди сильнее всех животных, и если я нахожусь под их охраной, меня не тронет ни кабан, ни пантера, ни другое опасное животное. Между тем поведение самих людей не было таким уверенным. Охотники вели себя более нервно, чем я ожидала.

Я держалась позади них и внутренне была готова ко всему. Мне хотелось быть с ними рядом, но я знала, что не могу полностью на них положиться, в особенности на мужчину, который, казалось, терпел мое присутствие только потому, что женщина за меня заступилась. Мужчина шел впереди, прорубая мачете проход в густом подлеске, за ним следовала женщина, а потом, на некотором расстоянии, я.

Мои ноги устали. Судя по положению солнца на небосклоне, прошло много времени. Я вышла к охотникам утром, а теперь тени стали длинными и начали просыпаться ночные обитатели джунглей, но мы все еще никуда не пришли. Я невольно подумала, чем сейчас занимаются обезьяны – я ведь прекрасно знала их распорядок дня. Но тут же постаралась переключиться и больше не думать о них. Мне надо было сосредоточиться на том, что меня ждет, быть готовой к будущему, а не убегать мыслями в прошлое. Кроме того, мне было тяжело вспоминать обезьян, которых я недавно оставила.

Не знаю, что придало мне сил и уверенности в тот судьбоносный день. Через призму нескольких десятилетий кажется, что я шла к своей судьбе. Но так ли просто все было на самом деле? Мой ум явно не мыслил такими абстрактными категориями. Я покидала все то, что знала и любила, полностью доверившись доброй воле незнакомых людей. В моей душе происходила борьба. Я испытывала сомнения. Я знала, что совершила поступок, который будет иметь серьезные последствия, после которых я не смогу вернуться назад.

Я продолжала двигаться за охотниками. Подлесок редел, и мне еще сильнее хотелось опуститься на четвереньки, чтобы стать незаметной. Еще я очень хотела пить, потому что за несколько часов не сделала ни глотка воды. Люди часто прикладывались к своим металлическим фляжкам, но воды мне ни разу не предложили, а я боялась их об этом попросить. Я осматривала местность, пытаясь найти знакомые места, в которых могла бы быть вода. Однако растений с коническими листьями-чашками я нигде не видела – здесь листья у растений были плоскими.

В части джунглей, по которой мы шли, растительность была не той, к которой я привыкла. Деревья уже не росли так высоко и стали тоньше, а вместо листьев на них были еще не распустившиеся почки. Если в знакомой мне части джунглей из-за густой листвы и высоких деревьев у земли царил полумрак, то здесь все было залито солнечным светом. На местности с разреженной растительностью меня было видно издалека, поэтому я неожиданно почувствовала себя голой. Солнце слепило глаза.

Подлесок исчез, мачете был уже не нужен, и мужчина пристегнул его к своему рюкзаку. Мы ушли совсем далеко от знакомых мне мест. Рельеф изменился. Появились холмы с довольно крутыми подъемами. Охотники остановились и снова принялись спорить между собой.

Подойдя ближе, я поняла причину остановки. Мы дошли до глубокой пропасти, которая казалась концом мира. В нескольких метрах от людей земля заканчивалась и начинался крутой обрыв. Даже с верхушки самого высокого дерева я никогда не видела ничего подобного. Вдалеке виднелись сине-фиолетовые горы, и внутреннее чувство подсказало мне, что мой путь лежит именно туда. Между нами и горами расстилалось такое огромное море зелени, что далекие горы казались почти недостижимыми. Мы находились на вершине мира. У меня начала кружиться голова и, чтобы не упасть, я схватилась за ствол дерева.

Наконец охотники закончили свой спор и снова двинулись в путь. Оказывается, мы не подошли к краю мира, потому что вниз по крутому склону вела тропа. Она выводила к грунтовой дороге, на которой я заметила большой предмет. Он показался мне знакомым, но я не могла вспомнить его назначение. Только когда мы приблизились к этому предмету, меня осенило. Это была машина! И она мало отличалась от той, что привезла меня в джунгли.

На меня нахлынули воспоминания. Я словно узнавала машину и ее части: пыльный и немного побитый капот, кузов с металлическими обручами, покрытыми серо-зеленым брезентом, окна кабины и колеса.

Охотники сняли с себя оружие, фляжки, рюкзаки, мачете и закинули их в кузов автомобиля. Женщина посмотрела на меня и подала знак, который нельзя было не понять: «Подойди ко мне». Я вышла из низкого кустарника, в котором пряталась. Женщина снова жестом приказала мне сесть в кузов машины.

Внутри стояла страшная вонь. Кузов был почти до отказа забит клетками с пойманными животными. Небольшие клетки были изготовлены из металлической сетки, и в них сидели мелкие зверюшки и насекомые – ящерицы или огромные бабочки. В клетках побольше сидели знакомые мне птицы: обычные и длиннохвостые попугаи и макао. Других птиц я не узнала. В клетках, сделанных из досок или из другого твердого материала с просверленными дырками, скорее всего, находились усыпленные животные. Учитывая высокую температуру в кузове, многие из них наверняка были уже мертвы.

Рядом со мной стояла клетка с обезьянкой. Я была рада увидеть ее, хотя обезьянка была не такой породы, как животные моей стаи. Она «говорила» на языке, который я не совсем понимала, но чаще всего из клетки слышались кряхтящие звуки, которые издавали «мои» обезьяны, когда болели или были недовольны. Обезьянка иногда громко ухала, видимо пытаясь сообщить своим сородичам, что попала в беду и ей требуется помощь. Но ее стая была далеко, ее никто не слышал, и ей уже не суждено было увидеть своих сородичей.

«Что же я натворила?» – думала я. Я доверилась людям, которые ловили, сажали в клетки и мучили других живых существ!

Я постаралась успокоить обезьянку, но, что бы я ни говорила, ей лучше от этого не становилось. Женщина закрыла борт кузова, села в кабину, мотор заработал, и мы тронулись. Мне все больше казалось что, выйдя из джунглей, я совершила большую ошибку.

XV

Мы ехали всю ночь без остановки. Из-за брезента кузова я мало что видела. Да и видеть в темноте было особо нечего. Воздух в кузове был спертый, пахло экскрементами испуганных животных. Трупные мухи и другие насекомые рассерженно жужжали, соревнуясь со звуком мотора.

Из кабины до меня доносились голоса охотников, и время от времени кто-то из пойманных животных издавал протяжный и скорбный стон. Я чувствовала себя как в тюрьме. Я сама отдалась в руки этим охотникам, и, хотя они не заперли меня в клетку, я не могла от них сбежать. Мне нравилось в джунглях, и стая обезьян стала моей семьей, но гармония с животным миром закончилась в тот день, когда я увидела индианку, которая родила в джунглях. Несмотря на то что жизнь не раз дава

Page 15
... ла мне возможность убедиться, что люди – это коварные и хладнокровные убийцы, я знала, что не успокоюсь до тех пор, пока они меня не примут. Я поняла, что являюсь членом человеческой стаи и хочу жить среди них. Я должна была пережить все, что мне предназначено судьбой. Желание вернуться к людям было настолько сильным, что затмило все остальные порывы.

Я дремала. Монотонный звук мотора меня усыплял, но, как только я засыпала, машина наезжала на кочку, и я вздрагивала. Помню, что один раз машина остановилась и, заглянув в кабину, я увидела, что мужчина и женщина целуются. Меня одновременно поразил и оттолкнул вид того, как они гладили волосы друг друга и подолгу соприкасались ртами.

Мужчина ненадолго отошел по нужде, а потом, когда он вернулся, отошла и женщина. Я была заперта в кузове машины, и справлять свои потребности могла только под себя, как и все сидевшие в клетках животные.

Каждый раз, проснувшись, я начинала волноваться об обезьянке. Я трясла решетку клетки и ворковала до тех пор, пока она не откликалась. После этого, успокоенная, я снова начинала дремать. Вначале обезьянка бодро отвечала мне, но постепенно ее голос становился слабее. К концу ночи я снова потрясла решетку и позвала ее, но не услышала ответа. Тишина была зловещей. Я разглядела на полу клетки неподвижное тельце и поняла, что ее не стало.

Я заплакала и громко, отчаянно завыла. Мне вторили остальные сидевшие в клетках животные. С уходом моего маленького нового друга во мне что-то умерло. Вместе с ним я раз и навсегда потеряла связь с моей обезьяньей семьей.

Даже если охотники слышали стоны в кузове, они не обратили на них внимания. Машина продолжала нестись вперед, к неизвестной мне цели. За эту ночь мы останавливались только раз, чтобы купить бензин. Когда взошло солнце, я захотела посмотреть, где мы находимся.

Через щелку в брезенте я увидела длинную дорогу, убегающую вдаль. Колеса автомобиля поднимали пыль. Зеленые массивы, которые я видела с высокого обрыва, казались бескрайними, но сейчас леса не было видно. Мы ехали у подножия высокой горы. С одной стороны громоздились и уходили вверх больше камни, а с другой был крутой обрыв с бездонной пропастью.

Меня мутило от духоты и неприятного запаха. Нахлынули воспоминания о том, как меня везли в грузовике, когда украли из дома. Тогда мы ехали по грунтовой дороге с ухабами и в кузове очень трясло. Нынешняя ситуация очень походила на ту, и от этого настроение у меня было не самое лучшее.

Солнце село, но сквозь брезент стал просачиваться новый яркий свет. Я подумала, что это светлячки. В джунглях светлячков было очень много. Мне нравилось смотреть, как они медленно кружатся в ночной темноте. Однако тот свет, который я видела из кузова, был гораздо ярче. Казалось, его источники находились над дорогой на одинаковом расстоянии друг от друга. Я подумала, что они, скорее всего, сделаны руками человека. Этот свет раздражал мне глаза, они начали слезиться.

По краям дороги стояли огромные жилища – не из бамбука и пальмовых листьев, а из какого-то твердого материала песочного цвета. От вида этих гигантских домов я еще больше испугалась. Нарастающий шум, странные запахи, свет волновали меня.

Эти места сильно отличались от деревни индейцев. Домов становилось все больше, свет ярче, на дороге появились другие автомобили, ослеплявшие меня фарами и оглушавшие ревом моторов. Я волновалась все сильнее. Я нервно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, откуда придет опасность, чтобы быть к ней готовой. Больше всего мне не нравился шум. К гулу автомашин прибавились другие человеческие звуки, которые напомнили мне то, что я слышала в лагере индейцев. Но они были во много раз сильнее, и вскоре у меня заболели уши и голова. Раздавались и другие странные звуки, источник которых я не могла определить. Как потом я узнала, это были гудки автомобилей и музыка, показавшаяся мне тогда очень назойливой.

Конечно, я слышала музыку в своей жизни до джунглей, хотя совершенно забыла это слово. В джунглях я иногда производила разные звуки для собственного удовольствия, а индейцы в лагере играли на разных инструментах, например дули в длинные тростниковые трубки. Но в этой новой музыке был очень сильный и частый ритм, который «бил» по моим чутким ушам.

Я была в ужасе. Когда я раньше пыталась представить себе, как живут люди, мне казалось, что их города будут похожи на знакомое мне поселение индейцев. Я не была готова к такому шумному безумному месту со странными запахами и проносящимися на огромной скорости автомобилями.

Ничто здесь не напоминало мне о прошлом. Конечно, за последующие несколько дней и недель я вспомнила некоторые детали человеческой жизни, но тогда, судорожно вцепившись в борт автомобиля, я мечтала только об одном – чтобы этот кошмар закончился и я снова оказалась в любимых джунглях. Я хотела вернуться туда, где меня любят, где я чувствую себя в безопасности в кругу моей большой обезьяньей семьи. Что я сделала плохого, чтобы заслужить ужасные вещи, которые со мной происходили?

Машина замедлила ход, съехала с большой дороги, несколько раз подпрыгнула на ухабах и остановилась. Мотор выключили. Я напряглась и принялась осматриваться. Через дырку в брезенте виден был лишь забор из деревянных кольев. Что охотники собираются со мной делать? Они привезли меня в свой лагерь?

Я услышала, как хлопали двери кабины. Потом раздался звук отодвигаемых задвижек, и борт кузова открылся. Животные в клетках оживились и заворочались. Они загудели, начали бить крыльями, чирикать и ухать. Обезьянка лежала в клетке бездыханной.

Солнце садилось, но вместо солнечного света меня слепили фары проносящихся на большой скорости автомашин.

Я инстинктивно не любила скорость. В моем мире джунглей она всегда означала опасность. Скорость говорила о появлении хищника. Скорость – это пуля, стрела или клыки и зубы хищного зверя. Я сжалась и покрепче ухватилась за борт. Мне было страшно выходить из машины.

Но охотники пока не собирались доставать меня из кузова. Мужчина быстро заглянул внутрь, и они вместе с женщиной направились к забору из частокола. Я понятия не имела, что таилось за этим частоколом. Пока я радовалась, что меня оставили в покое и в относительной безопасности. Я не собиралась никуда убегать. У меня вообще в голове не было никаких мыслей. Все, что находилось за пределами кузова, казалось слишком страшным, поэтому я зажмурила глаза, забилась в самый дальний угол и молча корила себя. Как глупо и бездумно я потеряла все, что любила и ценила, и в результате оказалась в этой кошмарной ситуации!

Ждать мне пришлось недолго. Вскоре послышались голоса. Я открыла глаза и увидела, что охотники вернулись. Я посмотрела на них и поняла, что женщина, которой я так необдуманно доверилась, ничем не отличалась от мужчины. Она выглядела такой же бессердечной и холодной. Я сжалась и постаралась забиться еще глубже в угол кузова. Охотники стали показывать знаками, что мне надо выйти из машины, но я только оскалила зубы и начала издавать обезьяньи сигналы тревоги. От моего вида и поведения у них пропало желание меня трогать. Женщина что-то сказала мужчине и залезла в кузов автомобиля. Она протянула ко мне руку, но я снова показала зубы.

Мужчина потерял терпение, и я испугалась еще сильнее. В руках он держал какую-то грязную тряпку. Он забрался в кузов, чтобы помочь женщине, и тут я поняла, что он собирается делать. У него в руках был мешок, в каких охотники перевозили обезьян, усыпленных дротиками со снотворным.

Я начала сопротивляться. Я громко издавала звуки, выражающие агрессию, пыталась их укусить и отбивалась. Но они двигались слишком быстро. Они схватили меня и вытащили из кузова. Вокруг машины собралась небольшая толпа людей, которые, скорее всего, вышли посмотреть, что происходит. В отличие от индейцев, лица которых чаще всего были каменными и ничего не выражали, собравшимся людям все происходившее по каким-то странным причинам казалось смешным.

Оказалось, в руках мужчины был не мешок, а тряпка, которой они хотели меня прикрыть. Скорее всего, это было простое полотенце. Охотники рывком подняли меня на ноги, и женщина набросила тряпку мне на плечи. Она схватила меня за руку и потащила по выложенной камнем тропинке, ведущей к частоколу и стоящему за ним дому, навстречу тому, что готовила мне судьба.

XVI

Камни и утоптанная земля под ногами были холодными и твердыми. У индейцев вход в дом в лучшем случае завешивали тканью, но в этом доме была дверь.

Охотники крепко держали меня за запястья, не давая мне кусаться. Женщина толкнула дверь, и она открылась. Мы вошли внутрь: сначала женщина, потом я, и за мной мужчина. Я зажмурила глаза, как делают маленькие дети, когда боятся, и почувствовала, что поверхность под моими ногами стала теплее и ровнее. Я стояла на чем-то очень ровном и твердом, изготовленном из материала красного цвета. Я осмотрелась и поняла, что нахожусь в комнате, заполненной вещами, назначение которых оставалось для меня неизвестным. Но здесь было теплее, чем на улице, и уютней, поэтому я немного расслабилась. Кто знает, может быть, в этом доме ко мне будут хорошо относиться и заботиться обо мне.

Но инстинкт и опыт подсказывали, что не стоит рассчитывать на ласковый прием. Лица охотников были суровыми, без жалости и сострадания.

«Анна-Кармен!» – громко закричал мужчина. Я не поняла значения этих слов, которые были для меня лишь пустым звуком, но тон мужчины не внушал доверия. Из другой части дома появилась толстая женщина с суровым выражением лица. Она была далеко не молода, с холодными зелеными глазами и изборожденным морщинами лицом, на котором годы жизни запечатлели недовольное, заносчивое и властолюбивое выражение.

Я внутренне содрогнулась от предчувствия, что встреча с этой женщиной не сулит мне ничего хорошего. Интуиция подсказывал

Page 16
... а, что надо держаться от нее подальше. К счастью, женщина сама не испытывала желания подходить ко мне. Охотники начали быстро переговариваться с ней на своем странном и непонятном языке, а она периодически поглядывала на меня с открытым презрением. Выражение ее лица напоминало мину вождя индейцев во время нашей короткой встречи.

Меня снова охватило уныние. Женщина-охотник крепко держала меня за руку, словно я в любой момент могла убежать. Может быть, я бы и убежала, если бы знала куда, но то, что я видела на улице, вселяло в меня непреодолимый страх.

Через некоторое время толстая женщина вышла из комнаты. Добрые человеческие чувства, которые могли бы существовать между мной и охотниками до того, как мы вошли в этом дом, испарялись, как высыхает вода на листьях на вершине дерева после дождя.

Толстая женщина вернулась. На одной ее руке сидел ярко-зеленый попугай незнакомой мне породы, а в другой она держала то, чего я еще не видела. Казалось, это стопка сухих листьев. Женщина показала листья охотникам. Они снова заговорили, и я поняла, что женщина хочет отдать их охотникам.

Тут женщина-охотник разжала руку и подтолкнула меня в спину. Я мало что знала о жизни и порядках людей, но существуют поступки и действия, понятные без слов. Я поняла, что меня меняют. Однажды у индейцев я видела что-то подобное – один индеец отдал другому связку бананов. Меня очень удивило подобное поведение, потому что обезьяны редко отдают свою еду добровольно. В обмен на бананы второй индеец дал первому горшок. Происходящее со мной напоминало ту ситуацию – охотники меняли меня на попугая и сухие листья.

Следующие несколько минут и часов останутся в моей памяти на всю жизнь. Как я жалела, что покинула свою семью в джунглях! Охотники вышли, даже не обернувшись. Я все еще ощущала тепло руки женщины-охотника. С чего я взяла, что она спасет меня и будет обо мне заботиться? Почему я приняла такое глупое решение и поверила, что она не желает мне зла?

Однако жизнь продолжалась. Я осмотрелась кругом и увидела фрукты на подносе. Некоторые из них были мне знакомы по джунглям. В комнате был хлеб, наподобие того, какой пекли индейцы у себя в деревне. Я не ела уже два дня. Я быстро схватила то, что лежало ближе, и стала есть. Я не ожидала удара длинным деревянным предметом по руке и не представляла, какой сильной окажется боль.

В последующие дни меня много били. Я начала запоминать имена людей и названия предметов. Например, то, чем меня били, называлось деревянной ложкой. Анна-Кармен носила эту ложку за поясом и пользовалась ей при любом случае. Била она очень больно. Я узнала, что пачка сухих листьев, на которые меня променяли (плюс, конечно, попугай), на языке людей называлась «деньги». У меня были большие пробелы в образовании, но я быстро училась и впитывала новую информацию, как губка. И первый урок был очень простым – нельзя верить людям.

Анна-Кармен (имя которой я запомнила одним из первых) закрыла за охотниками дверь в темноту. Я исподлобья начала рассматривать мою мучительницу. Это была дама с огромной шеей, которая тряслась, когда она разговаривала, и веками, выкрашенными синей и зеленой тушью. Анна-Кармен напоминала диковинного жука, правда, не такого красивого, какие встречаются в джунглях.

Я была уверена, что задача этой женщины – причинить мне боль. Правда, здравый смысл подсказывал, что если бы она хотела меня убить, то вряд ли отдала бы за меня попугая и сухие листья. Но зачем я была ей нужна? Я нервничала. Я была готова к борьбе. Если женщина на меня бросится, я свою жизнь дешево не отдам и буду драться до последнего.

Кроме страха, я испытывала сильный гнев: за то, что сама вошла в западню, за сидящих в клетках и убитых животных, в особенности за несчастную маленькую обезьянку. Правда, я утешала себя мыслью о том, что та бедняга уже отмучилась и больше ей ничего не грозит.

Анна-Кармен заговорила, сотрясая воздух, и ее многочисленные подбородки угрожающе затряслись. Она напомнила мне одну птицу, за которой мне нравилось наблюдать в джунглях. Эта ночная птица умела надувать огромный красный зоб. Птица вставала, наклоняла голову, клевала что-то в листьях, потом разворачивалась на сто восемьдесят градусов, надувала и сдувала зоб. После этого она повторяла все действия в обратном порядке и снова ложилась.

Я не знала, почему птица так себя вела, и понятия не имела, зачем Анна-Кармен делает то, что она делала. Ее слов я тоже не понимала и поэтому ничего ей не ответила. Это ее очень удивило. Она снова изрыгнула поток звуков и на этот раз, чтобы я лучше поняла, сильно дернула меня за уши. Я вскрикнула от боли, и, вполне возможно, Анна-Кармен тоже кое-что поняла, а именно – что я не знаю ее языка. Ну и в придачу – что я не умею говорить.

«София!» – громко позвала Анна-Кармен. От звука ее голоса я подпрыгнула. Незамедлительно и непонятно откуда появилась София. Мне стало ясно, что в доме есть другие комнаты и другие люди. София оказалась женщиной гораздо моложе Анны-Кармен. Ее лицо напомнило мне лицо индианки, которая рожала в джунглях, несмотря на то что у Софии были запавшие глаза и она была старше. София была стройной и красивой. Она носила оранжевого цвета туфли. Точно так же, как у Анны-Кармен, ее глаза были накрашены синим и черным. И точно так же, как я сама, эта София боялась Анны-Кармен.

Кроме нее, появилась девушка, которая разговаривала немного иначе, чем все остальные. Она чем-то отличалась – может быть, у нее было какое-то недомогание или инвалидность. Все называли ее Ла Бобита, и она напоминала мне женщин из деревни индейцев. У нее была смуглая кожа и длинная иссиня-черная челка. Она все время сидела в углу на кухне, судя по всему, не умела говорить и только иногда издавала странные звуки. Правда, она умела громко кричать, когда ее били.

Выслушав сотрясавшие воздух указания, София отвела меня в другую комнату. Я не представляла, что они хотят со мной сделать, но казалось, что я им омерзительна. Вид у них был такой, будто они не хотят ко мне прикасаться.

Я вошла в менее ярко освещенную комнату и содрогнулась, увидев в ее центре большой металлический и побитый временем ушат, подобие которого я видела у индейцев. София начала наполнять ушат водой из огромных канистр. Что она задумала – сварить меня в ушате, как индейцы варили свои большие корешки? Я оцепенела от ужаса.

Невозможно описать эмоции, которые я тогда испытывала. Я долго выживала в джунглях и могла полагаться только на себя. Я допускала ошибки и училась на них. За исключением случая, когда меня выгнали из деревни индейцев, никто ни разу не заставлял меня что-то делать. Мои воспоминания о родном доме и жизни до джунглей сохранились в виде каких-то отрывочных проблесков: стручки гороха, тропинка на нашем участке, моя черная кукла. Все стерлось, исчезло. Я была не просто диким животным, а загнанным в угол диким животным. Я напряглась и сделала стойку, чтобы показать, что готова прыгнуть на любого, кто ко мне подойдет и заставит лезть в ушат с водой. При этом я издавала звуки, свидетельствующие о том, что я скорее животное, чем человек.

Но это Софию не остановило. Она налила воды, твердо подошла ко мне и, без страха схватив меня за предплечья, стала что-то говорить. Мне стало понятно, что она действительно собирается запихнуть меня в ушат. Мне вообще ужасно не понравилось ее прикосновение, причинявшее боль. Прикосновения обезьян всегда были очень нежными. Чтобы показать свою любовь, они могли, например, нежно обнять мохнатыми лапами за плечи. Они очень аккуратно и мягко своими пальчиками искали у меня в волосах личинок и другую живность. А прикосновение Софии казалось мне очень грубым.

София решила, что одной ей со мной не сладить, и громко позвала на помощь: «Лолита! Имельда! Элиз!»

Что бы ни значили эти слова, но они прозвучали как сигнал тревоги, который загонял обезьян на верхние ветки деревьев. Три женщины появились словно из-под земли. С одной Софией я бы точно справилась, но против взрослых четырех женщин у меня не было шансов, даже если бы страх утроил мои силы. Они быстро меня схватили за руки и за ноги и бросили в воду.

Я ужасно испугалась. С деревьев я не раз слышала панический рев животных, которых на водопое хватали кайманы. Мне вообще казалось, что нормальные существа не могут жить в воде. И я начала кричать, как кричали испуганные животные на водопое.

Женщины не обратили на это ни малейшего внимания. Они взяли в руки инструменты пытки – длинные деревянные палки с жесткой щетиной на концах. У одной из них в руках оказался огромный кусок мыла. Они вместе на меня накинулись и стали тереть мое тело и мыть спутанные волосы.

Я сопротивлялась с силой, которую в себе даже не подозревала, но это было бесполезно. Женщины с остервенением терли и мыли меня, несмотря на мои вопли. Эта брутальная гигиеническая процедура отличалась от нежных прикосновений обезьян, как небо и земля. Впервые в жизни мое собственное тело мне не принадлежало, меня поработили и могли делать со мной все, что заблагорассудится. Я больно переживала потерю контроля над своими действиями и своей жизнью.

К тому времени чистая вода в ушате превратилась в темно-коричневую, в которой я уже не могла рассмотреть свои руки и ноги. Женщины о чем-то поговорили, вынули меня из ушата, поставили на пол и вынесли ушат с грязной водой.

Судя по всему, пока меня никто не собирался варить и есть, но если я считала, что мои страдания закончились, я глубоко ошибалась. Пустой ушат снова внесли в комнату и принялись наполнять чистой водой. Видимо, они планировали снова меня в него засунуть. На этот раз я сопротивлялась еще более ожесточенно. Я извивалась всем телом, визжала и вырывалась, поэтому женщины решили не окунать меня второй раз в ушат, а поставили на жесткий коврик. Они взяли полотенца, предварительно обмакнув их в воду, и принялись меня тереть, словно пытаясь содрать всю кожу. Вероятно, они уже устали, и тот способ мыт

Page 17

Наконец я стала такой чистой, какой не была уже несколько лет, и полностью выбилась из сил. Голос сел, кричать я уже не могла и только хныкала. Женщины перешли к следующей части программы – одеванию. Одежду для меня выбрали не такую, какую я видела у индейцев в деревне, и не ту, в которую были одеты сами мучительницы: юбки и яркие топы.

На меня напялили старую майку с длинными рукавами, в которую можно было запихнуть трех девочек моего роста. Ноги всунули в огромные коричневые штаны, от которых у меня моментально начали чесаться ноги и которые к тому же ужасно пахли. Эти безразмерные штаны, понятное дело, не держались на талии и постоянно сваливались, поэтому принесли белый ремень.

Я чувствовала себя ужасно. Мне было жарко, и ткань одежды непривычно сковывала движения. Однако на этом моя экзекуция не закончилась. Женщины пытались надеть на меня шлепанцы с верхом, изготовленным из каких-то разноцветных шнуров или ремешков. С грехом пополам на меня надели эти сандалии, но при первом же шаге они так громко хлопнули по моим пяткам, что я испугалась и встала как вкопанная. Я наотрез отказалась носить шлепанцы, сбросила их с ног, и женщины, к счастью, не стали настаивать.

Но самое страшное было впереди. Они решили заняться моими волосами. Меня они тоже иногда доводили до белого каления, особенно когда кожа под ними начинала чесаться, но волосы были частью меня, моей защитой. Когда одна из женщин взяла в руки железный предмет, который, как я позже узнала, называется «ножницы», я сперва не поняла, что меня ждет. Может, это было и к лучшему, иначе меня бы не удержали и двадцать индейских вождей. Но прежде чем я догадалась, зачем нужен инструмент с челюстями, как и каймана, послышался режущий звук и все мои волосы упали к моим ногам.

Я потрогала голову и ощутила, что от волос осталась короткая щетина. Голова стала на удивление легкой и, казалось, сидела на плечах по-другому. Без накидки из волос я чувствовала себя голой и незащищенной.

Потом я внимательно осмотрела свою кожу и удивилась, какая она светлая и гладкая. Словно я была деревом, с которого сняли кору, обнажив нежную и влажную сердцевину.

Все следы, которые оставили на мне джунгли, исчезли вместе с грязной, выплеснутой из ушата водой и моими отрезанными волосами. Начиналась новая глава моей жизни.

XVII

Мне все еще не дали ни пить, ни есть. Вместо еды в рот засунули небольшую палочку со щетиной на конце. К тому времени я так устала, что практически не реагировала. Две женщины меня держали, а третья выдавила на щетину из тюбика какую-то белую массу и начала энергично скрести мне зубы. Меня удивил запах и вкус этой пасты, потому что он не был похож на то, что я пробовала в джунглях. Мало того, паста превратилась у меня во рту в пену. Из всех надругательств, которые мне пришлось пережить в тот день, это было, пожалуй, самым терпимым. Вкус пасты мне даже понравился.

Когда женщины закончили тереть мои зубы щеткой, они жестами показали, что я должна сплюнуть в раковину и дали мне воды, чтобы прополоскать рот. После этого они оставили меня в покое. Мне вытерли рот, и одна из женщин отвела меня за руку на осмотр к Анне-Кармен. Я вернулась в ту комнату, где видела хлеб и фрукты, и очень надеялась, что мне разрешат поесть. Однако еды на прежнем месте уже не было. Никого не волновало, что я ужасно голодна.

Анна-Кармен осмотрела меня. На ее лице было брезгливое выражение. Она схватила меня за руку и, пыхтя и отдуваясь, потащила в другую комнату, где я увидела больше вещей, знакомых мне по деревне индейцев. Это были разные принадлежности для приготовления пищи.

Однако и тут Анна-Кармен не дала мне никакой еды. Вместо этого она показала на лежащий на полу половичок и слегка меня к нему подтолкнула. Этим жестом она, судя по всему, предлагала мне на него улечься, что я и сделала. День подошел к концу.

В ту ночь у меня возникала мысль о побеге. Мне очень не нравилось находиться в закрытом пространстве (я терпела только те закрытые пространства, которые сама выбрала). Однако я прекрасно понимала, что побег невозможен. Прежде всего я никак не могла разобраться с дверными ручками. Бог ты мой, да как они устроены? Я не представляла, что надо делать, чтобы этими ручками управлять. Я умела хорошо лазать, но в помещении, где было маленькое окно с решеткой, мне это умение не помогало.

Однако главная причина, по которой я не совершила побега, была проста – я очень боялась. Я находилась в убежище – зачем мне уходить куда-то? На улице было слишком опасно, и я была уверена, что меня собьют машины.

В мою первую ночь в городе я почти не спала. Как несколько лет назад я ничего не понимала в джунглях, так и тут я чувствовала, что ничего не понимаю вне джунглей. В отличие от моей мягкой лежанки в стволе дерева, пол в доме был твердым, как камень. Я не понимала, как люди могут спать в таких нечеловеческих условиях. Как можно спокойно заснуть без теплой обезьяны под боком и не в уютной расщелине-дупле?

В доме так и не стало по-настоящему темно. Луна на небе пробивалась сквозь листву, и, даже закрыв глаза, я никуда не могла деться от искусственного света, который так любили люди. У людей было ужасно шумно. Звуки были незнакомыми и пугающими. Я привыкла к звуку ночных джунглей, и ночами меня будили разве что проходившие рядом хищники, после чего я снова засыпала, чувствуя себя в полной безопасности. Здесь, у людей, свет и шум мешали мне уснуть.

В комнате стоял какой-то постоянно гудевший аппарат. Не знаю, в чем был смысл того устройства, но шумело оно без перерыва. Кроме этого меня раздражал звук капающей где-то воды. Он не был похож на успокаивающий перестук капель дождя в джунглях, а настойчиво и монотонно бил мне по ушам.

В те минуты, когда я засыпала, меня мучили кошмары. Они продолжались в течение нескольких недель после моего возвращения в лоно цивилизации. Мне было грустно оттого, что я потеряла свою обезьянью семью и, скорее всего, никогда в жизни ее больше не увижу. Я решила начать новую жизнь среди людей, и в результате превратилась в испуганного человека второго сорта. Мне было очень одиноко.

Наступило утро следующего дня, во время которого, судя по всему, моя доля не должна была измениться к лучшему. Через несколько часов мне наконец дали поесть. Вкус хлеба мне не очень понравился, но я его съела. Больше никакой еды не предвиделось. Из того утра я помню, что сидела в углу, а женщины занимались своими делами, не обращая на меня внимания и разговаривая на своем непонятном языке. Я помню, что мне надо было в туалет, и я вышла в сад со скудной растительностью, состоявшей из пары чахлых кустов и нескольких овощных грядок. Я сделала свои дела, размышляя о побеге. Но я не стала убегать, потому что боялась того, что находится за частоколом.

Анна-Кармен отдала меня в распоряжение одной из женщин, которая заставила меня работать. Я очень слабо представляла себе, что означает «работа», не говоря уж о том, что мне трудно давались те или иные конкретные действия. Процесс обучения осложнялся тем, что я не понимала обращенных ко мне слов.

Я в течение долгих часов наблюдала, как индейцы работают в своей деревне. Они готовили еду, стирали одежду, присматривали за детьми и так далее. Но здесь я находилась в незнакомой среде, чувствовала себя стесненной и запертой в четырех стенах и поэтому плохо понимала, как делать то, чего от меня хотят. Я не очень хорошо представляла себе современный дом. Что такое «окно», зачем его надо мыть от пыли? Да и вообще, что такое пыль? Что такое пятно грязи и опять же зачем от него надо избавляться?

Однако Анна-Кармен твердо решила, что я должна как можно быстрее научиться убираться в доме. Мне объяснили, что надо взять в руки тряпку, намочить ее водой или нанести на нее специальную жидкость, после чего тереть ею в определенных местах. Одна из женщин положила руку на мою ладонь, в которой была тряпка, и показывала мне, как надо тереть. Я постепенно начала понимать, что у людей есть разные имена, например Лолита, София и Имельда.

В общем, я начала обучаться тому, что со временем стало моим основным занятием, – уборке в тех местах, в которых никто не хотел убирать. Времена, когда я давила камнем цветы, листья и семена, чтобы получить разные краски, закончились навсегда. Все яркие цвета исчезли из моей жизни, я должна была превратиться в прислугу. Одним из моих постоянных поручений стало мытье пола.

Для мытья пола нужна швабра – длинная палка с тряпкой на конце. Она похожа на перевернутый цветок. Эту швабру надо было окунуть тряпкой в ведро с водой, после чего размазывать по полу. Я понятия не имела, зачем нужно, чтобы пол стал мокрым. Мне это казалось совершенно бессмысленным. Когда в джунглях шел дождь, земля становилась мокрой и вязкой, и спать на такой земле было не очень приятно. Тем не менее Анна-Кармен хотела, чтобы полы в ее доме были мокрыми. Мне дали в руки швабру и жестами показали, что надо мыть пол.

«Estupido! Estupido!»[6], – громко кричала на меня Лолита. Она потеряла терпение, схватила меня за руки и начала показывать, как надо мыть пол. Я путалась в длинных штанинах и чуть не падала. Швабра оставляла на полу мокрые разводы.

Она отпустила меня и жестом показала, что я должна повторить то, чему она меня учит. Я постаралась копировать ее движения, но у меня ничего не вышло. Лолита принялась снова на меня кричать.

За тот день я услышала слово «Estupido!», наверное, миллион раз. В какой-то момент я даже решила, что это мое имя. Я старалась изо всех сил, чтобы они остались мною довольны и перестали кричать, но у меня ничего не получалось. Несколько лет я училась выживанию в джунглях, но тут все мои познания оказались бесполезными. Меня пугало то, что я не была в состоянии управлять своими движениями. Я не могл

Page 18
... а открыть дверцу шкафа, потому что не понимала, как повернуть ручку, – я умела только толкать и тянуть. Я не умела тереть. Не умела распылять чистящее средство из баллончиков. Не умела протирать.

Любопытно, что после того, как я научилась мыть пол, мне эта процедура даже понравилась. При мытье пола я имела дело с водой, которую, как уже писала, не любила, но в данном случае могла контролировать. Мне нравилось наблюдать, как вода в ведре постепенно меняла цвет, превращаясь из прозрачной в коричневую, забирая в себя грязь с пола. Мне нравилось, как капли воды падают мне на голые ноги, охлаждая кожу. Мне нравилось, что чем больше воды впитается в тряпку швабры, тем больше останется на полу. Это были простые вещи, но они скрашивали мое существование.

Однако эти невинные игры не пришлись женщинам по вкусу. Я не могла им угодить, потому что не понимала, как все в доме устроено. Я не могла запомнить, что тарелки легко бьются. Они кричали мне: «Es fragil!»[7] –но я не понимала их слов. Я брала мокрую тарелку, чтобы вытереть, – тарелка выскальзывала у меня из рук, падала на пол и разбивалась. Я смотрела на осколки и не понимала, почему это произошло.

Удар тарелки об пол я не воспринимала как нечто плохое и предвещающее проблемы. Я не была знакома с бьющимися материалами, из которых делают тарелки. Мгновенно появлялась Анна-Кармен и начинала меня колотить, я убегала и пряталась. Но я не знала, за что меня наказывают. Я была неспособна связать звук разбивающейся тарелки с тем, что меня ждет наказание. Меня просто удивлял звон, с которым тарелка разбивалась об пол. Я не понимала ценность тарелки и то, почему она бьется. В джунглях все было устроено гораздо логичней и проще. Там существовали твердые и мягкие предметы, и каждый из них можно было использовать для определенной цели. Например, камень был твердым, и им можно было расколоть орех. Цветок был нежным и мягким, что прекрасно соответствовало смыслу существования цветка, появившегося на свет, чтобы цвести. А вот что такое «Es fragil!» – по крайней мере вначале, для меня оставалось загадкой.

Я не понимала смысла и назначения многих вещей, с которыми сталкивалась в доме. Мне казалось, что их свойства не соответствовали тому, как эти вещи использовались. Окна пылились, на полу появлялась грязь, предметы, из которых ели и пили, были хрупкими и разбивались при падении. В общем, многие явления казались мне совершенно «estupido». Зачем люди так усложняли свою жизнь?

Все вокруг как будто специально сбивало меня с толку и заставляло мучиться: одежда, узлы и ремни, столовые приборы, а также правила. Я ничего не понимала и должна была сама во всем этом разбираться. При этом на меня постоянно кричали и били по несколько раз в день. Меня били за какую-нибудь провинность, а потом, когда я убегала и пряталась, – находили и снова били. Не проходило и дня без того, чтобы я с горечью не вспоминала свою обезьянью семью и не жалела о том, что вместо жизни в джунглях выбрала этот кромешный ад.

В то время я, конечно, не знала, что охотники привезли меня в деревушку под названием Лома де Боливар, расположенную на севере Колумбии, в тридцати минутах езды от центра города Кукута[8]. Эти места могли находиться в десяти или в сотне километров от моей родной деревни. Впрочем, это не имело значения, потому что своим настоящим домом я считала джунгли.

Домом, в который я попала, владела Анна-Кармен, и в нем проживали несколько женщин, а также дети самых разных возрастов. Это был самый простой одноэтажный дом, состоявший из четырех или пяти комнат. В комнатах стояли кровати, некоторые были отгорожены занавесками, наподобие того, как отгораживают койки в больницах (хотя тогда я не видела больниц и не знала, что это такое). Сбоку была пристроена веранда, выходившая в весьма скудный огород и сад, где росло несколько пожухлых деревьев. В саду жило несколько козлов и коз, которых я сразу полюбила. Кроме этого при доме жила облезлая, блохастая, но милая и добрая собака, и кругом водилось достаточно разных насекомых, глядя на которых я могла утешать себя мыслью о том, что здесь есть хоть что-то из моих любимых джунглей. Впрочем, все, что могло напоминать мне о них, было хилым, отдаленным и приглушенным. Животные и растения казались слабыми копиями своих диких собратьев.

Я была заперта в небольшом пятачке, огороженном частоколом. Анна-Кармен купила меня, чтобы сделать из меня рабыню. Наверное, меня все же называли служанкой, но исходя из того, что я получала только еду, одежду и кров, то есть минимум, необходимый для выживания, я не считаю, что термин «служанка» подходил к моему положению.

Я была тогда практически диким существом, и эти умозрительные заключения и термины не имели для меня какого-либо смысла. Я пыталась понять, чего от меня хотят, как мне выразить то, что я хочу сообщить, и как дожить до вечера, получив при этом минимальное количество синяков и тумаков. Эти задачи оказались отнюдь не простыми.

Как я уже упоминала, меня страшило все, что происходило за пределами дома и участка, поэтому я не планировала побег, а хотела только одного – стать такой, как все. Я хотела играть с детьми в доме и на улице. Я хотела быть такой же красивой, как девушки в доме Анны-Кармен. Мне хотелось быть элегантной, как они, носить красивые оранжевые туфли, золотые украшения, браслеты и сережки, на которых так играли лучи солнца. Точно так же, как в джунглях, где я украшала себя и свое жилище гирляндами цветов, я хотела, чтобы я сама и все вокруг было красивым, блестящим и золотым.

Однако все эти радости жизни были не для меня. Эту информацию Анна-Кармен доносила до меня так, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений и надежд. Мне четко дали понять, что меня терпят только для того, чтобы я работала, а если ее не устраивало, как я работала, она меня жестоко наказывала. Наказывали меня постоянно, потому что я все делала не так. Анна-Кармен злилась на меня за ошибки, но при этом получала удовольствие от того, что меня била.

Сначала я «познакомилась» с ее длинной деревянной ложкой, но вскоре поняла, что ложка – не самое страшное из всех зол. Она курила сигары, и ей нравилось прижигать мою кожу горящим окурком. Ей нравилось меня бить ремнем, веревкой, а иногда (что было больнее всего) – связкой электрических проводов. В первые несколько дней она несколько раз ударила меня сковородкой и сжимала своими огромными и потными руками мое горло так, что я чуть не задохнулась. Вскоре Анна-Кармен узнала, что я панически боюсь воды, и в качестве наказания начала обливать меня во дворе из шланга.

Она обращалась со мной жестоко, но я сама выбрала этот путь и должна была терпеливо сносить все, что выпало на мою долю. Поэтому я крепче стиснула зубы и надеялась, что рано или поздно все это закончится.

XVIII

Несколько недель я жила в этом кромешном аду, и хотя меня окружали люди, я была в полном одиночестве. Я не чувствовала себя частью нового мира и мечтала вернуться в свою обезьянью стаю. Радовало только то, что я чему-то училась. Постепенно я начала узнавать знакомые слова, а также вычленять из предложений отдельные фразы. Мне предстояло еще многому научиться, но я была ребенком, и хотя и не быстро, но запоминала и постигала что-то новое.

Чисто физически мне было непросто приспособиться к переменам в моей жизни. Я не умела говорить и производила только животные звуки, не умела улыбаться и все эмоции выражала мимикой и жестами. Я постоянно стремилась на что-то вскарабкаться. Мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы этого не делать.

Я очень неловко и неуверенно стояла и ходила на ногах. Это казалось мне неестественным, и когда меня оставляли в покое, я садилась на корточки. Больше всего мне нравилось сидеть в углу. Там я чувствовала себя в безопасности, потому что спина и бока у меня были прикрыты. Когда я сидела в углу, меня били не меньше, просто инстинктивно я чувствовала себя более защищенной, особенно если рядом находились цветы в кадках.

Передвигалась я, если никто не смотрел, на четвереньках. Я понимала, что у людей принято ходить на ногах, но на первых порах ничего не могла с собой поделать. Для меня это было так же сложно, как попавшему в джунгли человеку – передвигаться на четвереньках. Как только Анна-Кармен видела, что я залезаю куда-нибудь или хожу на всех четырех, она меня неизменно била.

Самым сложным было поведение во время еды. Я не представляла себе, как можно спокойно сидеть за столом и есть при помощи ложки и вилки. Я не умела пользоваться столовыми приборами и тарелками, о которых знала только, что они легко бьются. Я хватала еду, забивалась в угол и поглощала ее как можно скорее, как едят многие обитатели джунглей. Там все было просто и понятно: надо найти укромный уголок и быстро съесть свою добычу, пока ее не отнял тот, кто сильнее тебя.

Разумеется, мои манеры за столом были просто ужасными, точнее, они полностью отсутствовали. Я брала еду руками и запихивала в рот. Не всякая пища терпит такое обращение. Например, мне давали тефтели с соусом, который тек у меня по локтям и прилипал к волосам. Я не понимала, как нужно есть макароны, похожие на растения-вьюнки с длинными стеблями. Мне казалось, что макароны с соусом вообще невозможно засунуть в рот.

Все сидевшие за столом – Анна-Кармен, женщины и их дети – смотрели на меня с явным отвращением. Но я не умела есть как нормальные люди, и искусство столового этикета давалось мне с большим трудом. В общем, жизнь у людей была сплошным испытанием.

В то время я чаще всего питалась хлебом и кисловатым напитком «кофе», который мне наливали в замысловатый предмет под названием «чашка». Сперва я не понимала, как пить горячий напиток, потом долго мучилась с чашкой, которая была слишком маленькой, с позолоченным ободком и миниатюрной ручкой. Потом я нашла способ, который меня устраивал, и начала макать кусочки х

Page 19
... леба в чашку. Это было не так горячо, и я не так сильно расплескивала кофе.

Меня удивляло, что люди употребляют в пищу не только очень горячее, но и очень холодное. Я хорошо помню, как впервые попробовала мороженое, точнее, замороженный в контейнере для льда фруктовый сок. В каждое отделение контейнера была воткнута палочка. Когда я засунула в рот это самодельное мороженое, оно оказалось невыносимо холодным. Мне даже показалось, что оно живое – ледышка вцепилась в мой язык, я испугалась и выбросила мороженое в дальний угол.

Удивительными также были вкусы людей. Им нравились кислый кофе, жирное масло и мягкие, безвкусные, словно резина, макароны. Я вообще отказывалась считать макароны едой. Больше всего мне нравились фрукты, потому что я к ним привыкла, но их мне предлагали нечасто. На самом деле я всегда была так голодна, что с радостью съедала все, что давали.

Еда, питье и застольный этикет были далеко не единственными камнями преткновения. У людей оказалось много других «странностей». Несколько дней я спала на половичке на кухне, после чего мне разрешили улечься на кровати. Однако я понятия не имела, как пользоваться этой самой кроватью. Я решила, что матрас должен исполнять функцию крыши, и преспокойно забралась под нее.

Ко всему прочему мне надо было научиться ходить в туалет так, как это делают люди. Я понятия не имела о том, что такое туалет, и в первые дни моего пребывания в доме Анны-Кармен делала свои дела в редких кустах на участке. В один прекрасный день кто-то заметил, чем я там занимаюсь, и поднял страшный крик. Появилась Анна-Кармен и, размахивая руками, как ветряная мельница, начала на меня орать благим матом. София принесла две палочки, совала мне их в руки и жестами объясняла, что я должна за собой убрать. Мне испугало красное от гнева лицо Анны-Кармен, и я ощутила омерзение от мысли, что меня просят прикасаться к экскрементам. Что за глупости! Это уже ни в какие ворота не лезет! В конце концов я ногой напинала земли, которая все прикрыла, и побежала прятаться в дом. Анна-Кармен, Лолита и София следовали за мной по пятам, вытащили меня из моего укрытия и повели к стоящему на улице нужнику. Подхватив под мышки, они поставили меня над дыркой в земле, в которую, по их словам и жестам, я и должна была делать все свои дела.

Подо мной в дырке кружили десятки мух, и запах в нужнике стоял самый мерзкий. Кроме этого сортира, в доме был современный туалет, который мне тоже показали. Он был чистым, и в нем не пахло, но и он не пришелся мне по вкусу. Дело в том, что внизу стояла вода, которой я боялась. Я думала, что упаду внутрь этого белого сооружения и захлебнусь. Еще больше меня испугал громкий звук воды, после того как одна из женщин дернула за прикрепленную к бачку цепочку. Я вырвалась и снова убежала. Несмотря на то что Анна-Кармен обещала отхлестать меня проводами, если я снова буду ходить в туалет на улице, я продолжала тайком это делать.

Через несколько дней после того, как меня продали Анне-Кармен, мне выдали новую одежду. Возможно, Анна-Кармен решила, что если я буду одета в штаны по размеру, то смогу лучше выполнять свои обязанности. Элиза обмерила меня, и вскоре мне выдали новый гардероб. Мне сшили новую пару штанов, от которых чесались ноги, но они были моего размера и сами держались на талии. Я также получила белую блузку с короткими рукавами, расшитую кружевами. Через пару дней блузка была заляпана грязью.

Я продолжала ходить без обуви по твердому полу, отчего мои пятки начали трескаться. Мне было больно ходить, и тут София проявила ко мне сострадание. Она стала смазывать мне пятки кремом, и их состояние улучшилось.

Мне нравилась София. Я очень хотела, чтобы девушки приняли меня в свой круг. Я внимательно слушала, о чем они разговаривают, и постепенно узнавала новые слова, а потом и отдельные фразы. Я начала понимать, что они говорят, и почувствовала себя не такой одинокой. Девушки помогали мне. Они показывали, например, на одеяло и несколько раз произносили слово «одеяло». Я обратила внимание, что, говоря обо мне, они используют одно и то же слово. Девушки произносили это слово и прикасались ко мне. Так я выучила свое первое имя, которое мне удалось сохранить в памяти. Они называли меня Глорией.

Прошло несколько недель, и я многому научилась. У меня появились новые, более сложные обязанности. Теперь я много времени проводила на кухне, помогая готовить еду. Понятное дело, что я не умела готовить, но я была в состоянии помогать. Меня научили чистить картошку, морковь, тапиоку, аракачу, кукурузные початки, плантайн и другие овощи и фрукты. Я не очень хорошо управлялась с ножом, поэтому часто резала себе пальцы. Тогда мне казалось глупым резать овощи ножом, если природа дала нам острые зубы. Однако со временем я научилась это делать.

Потом меня начали посылать в деревню за покупками. Мне было интересно смотреть, как живут люди, а жители деревни дивились на странное существо, которым я им казалась. Я шла по пыльным улицам, вдоль пыльных домов и пыльных запаркованных автомобилей, бросая взгляды в окна и открытые двери. Я прислушивалась к обрывкам разговоров, звукам музыки, пению птиц и плачу младенцев. На улице было так жарко, что к раскаленному металлу машин было невозможно прикоснуться и пот выступал по всему телу.

Сначала я выходила на улицу в сопровождении кого-нибудь из дома Анны-Кармен, чтобы запомнить маршрут и понять, что в каждом конкретном месте надо делать и говорить. Через некоторое время, когда Анна-Кармен убедилась, что я не собираюсь убегать, меня начали отпускать на улицу одну. Мне выдавали список покупок, корзину и отправляли в лавку. Я никуда не убегала, потому что жила для того, чтобы есть. Прием пищи был единственным приятным моментом за весь день. Да и куда я могла убежать? В джунглях еду можно было собрать с деревьев и кустов, а в деревне с пыльными улицами и бетонными домами я бы просто умерла от голода.

У меня не было друзей. Прожив у Анны-Кармен несколько недель (а может быть, и несколько месяцев, не берусь сказать точно), я начала тайком выходить в деревню. Я шла на детский смех, чтобы познакомиться и поиграть со сверстниками.

Как я уже говорила, в доме Анны-Кармен жили дети, но они были маленькими и постоянно плакали, что меня очень раздражало. Часто мне приказывали их кормить, и я запихивала еду в их разинутые неблагодарные рты. Поскольку я сама практически всегда ходила голодной, мне не особо нравилось кормить неизвестных мне орущих детей.

На улице я встречала детей своего возраста, но никто из них не хотел со мной играть. Я начала задумываться о том, что такое дружба, и мне очень не хватало человеческого контакта и доброты. Я с грустью вспоминала свои нежные отношения с моими друзьями-обезьянами. Но я не умела играть с детьми, потому что часто начинала в шутку бороться и делала им больно, не рассчитывая своих сил. В результате никто из них не хотел со мной дружить.

Да как они могли хотеть дружить со мной? Я не умела говорить, издавала странные звуки и выглядела не так, как все остальные. Я вела себя во многом как обезьяна, постоянно чесалась, выхватывала у них еду и выражала свои эмоции странными гримасами.

Я смотрела, как дети возятся со своими игрушками. У меня не было игрушек. Знаками я показывала детям, что хотела бы присоединиться к их игре. Мне могли дать игрушку, но я держала ее неправильно, и дети начинали надо мной смеяться, после чего отнимали игрушку и больше не приглашали поиграть.

Дети умели делать то, что не умела я. Они бегали на ногах, пинали мяч, рисовали и играли в незнакомые мне игры. Меня никто не принимал в компанию, поэтому я возвращалась к животным и растениям, которых хорошо понимала. Я украшала ветки деревьев очистками папайи и банановой кожурой точно так же, как в джунглях украшала деревья цветами. Я дружила с животными, которые меня не отвергали, разрешали находиться рядом с ними и иногда даже веселили. Я часто смеялась, глядя, как козы пытаются жевать развешенное на веревке белье.

Я нашла новое развлечение – начала шалить и делать мелкие пакости жителям деревни. Меня не любили и сторонились, поэтому я забиралась на фруктовое дерево на соседском участке, набирала фруктов и кидала их в людей на улице.

В общем, я была такой странной, что многие не только смеялись надо мной, но и боялись меня. Я думаю, что Анна-Кармен прекрасно знала, как жители деревни ко мне относятся. Может быть, и она сама меня немного побаивалась. Однажды к ней в дом пришли два католических священника. Они окропили стены святой водой, читали молитвы и жгли ладан. Мне кажется, они совершили церемонию экзорцизма. Жители деревни были глубоко верующими и суеверными людьми. На их территории появилась странная девочка, которая вела себя как животное. Если они считали, что в меня вселился дьявол, то вполне вероятно, что проведенная священниками церемония могла иметь ко мне отношение.

В общем, я не знаю, почему священники освящали дом, но в будущем мне пришлось больше узнать, что такое «зло», «дьявол», «сглаз» и другие понятия, имеющие отношение к религии.

XIX

Я не помнила и не знала, как живут люди в других семьях, поэтому мне не с чем было сравнивать жизнь в доме Анны-Кармен. Я просто старалась лишний раз не привлекать к себе внимание хозяйки, чтобы меня меньше наказывали. Шли недели, за ними месяцы, я запоминала новые слова и начинала понимать, как все устроено в этом доме.

Здесь всегда было много людей. В доме постоянно жили София, Лолита, Элиза и Имельда. Появлялись и другие девушки, которые оставались на несколько дней, а потом куда-то исчезали на недели. Я не могла понять, почему кто-то хочет жить в такой неприятной и недружелюбной атмосфере. Может быть, у этих девушек, как и у меня, не было выбора?

В доме жила странная девушка по имени Ла Бобита. У нее было, судя по всему, какое-то серьезное расстр

Page 20
... ойство или заболевание, поэтому ей, как и мне, было некуда деться. Я уже начинала понимать человеческую речь и говорить, но за все время не услышала от Ла Бобиты хотя бы пары связанных слов. Что-то подсказывало мне, что она больна. Она медленно и странно двигалась, ее ноги тряслись, и она старалась спрятаться, когда поблизости появлялась Анна-Кармен. Анна-Кармен била Ла Бобиту часто и сильно и постоянно на нее кричала.

Возможно, эта девочка была дочерью Анны-Кармен. Иначе непонятно, зачем Анна-Кармен держала ее у себя в доме и заботилась о ней. Впрочем, слово «заботилась» является большим преувеличением.

В доме ежедневно появлялись мужчины, которые приходили ненадолго и уходили. Один из них довольно часто жил здесь подолгу. Я мало сталкивалась с ним, но знала, что его зовут Руфино. Он сидел на веранде, пил пиво и одну за другой курил сигареты. Если он оставался на ночь, то спал в кровати Анны-Кармен или на веранде рядом с тем местом, где спала я сама. Когда Руфино ночевал на веранде, он ужасно громко храпел и мешал мне заснуть.

В то время я еще вела себя во многом как обезьяна. Анна-Кармен не отбила у меня желание шалить, поэтому иногда я совершала поступки, не задумываясь, к каким последствиям они могут привести. Однажды, когда громкий храп пьяного Руфино чуть не свел меня с ума, я решала его проучить. Я достала из холодильника несколько кубиков льда, положила в стакан и тихо подкралась к нему. Я была очень удивлена, что спит он совершенно голый. Как только я бросила ему лед на живот, Руфино вскочил как ужаленный и заорал так, что, кажется, стены затряслись. Я успела улизнуть с веранды и быстро легла в кровать. Тем не менее Руфино быстро догадался, кто хотел ему досадить, и через несколько минут больно отстегал меня ремнем.

Я приобретала новый опыт. Я впитывала знания, как сухая земля – воду после дождя. Я училась, наблюдая за людьми и повторяя то, что делают они, а также на своих собственных ошибках. За эти ошибки меня били, но я все равно училась. У меня уже не возникало мыслей о побеге. Я понимала, что в окружающем мире меня будут любить еще меньше, чем Анна-Кармен. В те минуты, когда я не работала, на меня не кричали или не били, я была предоставлена сама себе. В этих минутах было много радости, смешанной с грустью.

Неожиданно отношение девушек ко мне изменилось. Я точно не помню, когда это произошло. Я уже свыклась с мыслью, что ко мне относятся как к козам на участке, но вдруг они стали мною заниматься. По непонятным причинам я превратилась в существо, к которому девушки и Анна-Кармен стали проявлять интерес, учить меня хорошим манерам, тому, как спокойно вести себя за столом и делать все «красиво». Они следили, чтобы я была причесана и моя одежда была чистой.

Бесспорно, я скучала по нежному обращению, к которому привыкла у обезьян. Мне не хватало физической близости, их мягкого меха, ласкового прикосновения, теплоты, а также заботы, с которой они выискивали в моих волосах разные вкусняшки. Новое отношение обитательниц дома Анны-Кармен оказалось совсем другим. Если обезьяны мягкими пальчиками нежно искали у меня в волосах то, что можно съесть, девушки резкими движениями расчесывали меня гребнем, выдирая волосы. Они жаловались на мою неряшливость и колтуны, появившиеся оттого, что во время еды я грязными руками хваталась за голову.

В джунглях вши были обычным явлением. Они жили в волосах, и в этом не было ничего удивительного. Однако когда девушки увидели у меня в волосах вшей, они подняли страшный крик и стали называть меня «паршивой крысой». Если честно, я не видела в этом сравнении ничего оскорбительного.

Мне вообще не нравилось, когда мною управляли и заставляли что-то делать. Я противилась всем попыткам сделать из меня «цивилизованного» человека. Мне не нравилось, что мной помыкают, я стала сопротивляться, за что меня чаще били. Впрочем, вскоре я поняла, что если буду вести себя более гибко, то все останутся мною довольны и моя жизнь будет легче и проще.

Я внимательнее присматривалась к окружающим и обратила внимание, что жизнь женщин в доме Анны-Кармен сильно отличалась от существования людей в индейской деревне. У некоторых обитательниц дома были маленькие дети (младенцы или малыши). Я не чувствовала никакой привязанности к этим детишкам, словно мы с ними существовали в разных мирах. Помню, что я завидовала им, потому что их любили и о них заботились. У них были игрушки, которых я не имела. Я совершенно уверена в том, что матери этих детей не хотели, чтобы между мной и их чадами возникала какая-либо связь. Еще меня ужасно раздражал детский плач и то, что они отказывались есть.

Однако дом, где я оказалась, не был детским садом или местом для воспитания детей. Я это чувствовала. Все обитательницы дома Анны-Кармен (вне зависимости от того, имели они детей или нет) занимались только одним – прихорашивались или, как они выражались, «чистили перышки». Они постоянно укладывали волосы, накрашивали губы и глаза. В доме было много кроватей. Мужчины постоянно приходили в гости, чтобы на часок-другой уединиться с девушкой в комнате.

В то время я понятия не имела, что происходило под крышей дома Анны-Кармен. Я была наивным ребенком и ничего не понимала в этих «взрослых» делах. Вполне вероятно, что точно так же я бы ничего не заметила, если бы не провела несколько лет в джунглях, а жила все это время среди людей. Но я была рабыней Анны-Кармен. Я подрастала, и она начала готовить меня к новым обязанностям.

Я все больше любила проводить время вне дома. Лавочник, к которому меня отправляли за покупками, может, и не до конца понимал, что я ему говорю, но, по крайней мере, на меня не кричал и не бил. Походы в деревню давали возможность воровать еду.

В то время я не представляла себе, что это может быть преступлением. Иногда меня ловили на краже булочки или фрукта, но лавочники не запрещали мне возвращаться в свое заведение, потому что Анна-Кармен была ценным клиентом. В то время я была уверена, что еда – самое большое богатство на свете.

Во время вылазок в деревню я наблюдала жизнь и нравы обычных людей. Я не умела читать, писать и считать, потому что все время убиралась и помогала на кухне, в то время как дети постарше из дома Анны-Кармен ходили в школу. Все мое образование сводилось к тому, что обитательницы дома иногда показывали на вещи и говорили мне, как они называются. Я смотрела, слушала людей, училась у них, поэтому мне очень нравилось ходить в деревню, чтобы узнать что-то новое.

В деревне Лома де Боливар было несколько домов с белеными стенами, но большинство зданий были грязно-серого цвета. Казалось, что дома стараются держаться поближе друг к другу, поддерживая соседа своими бетонными объятиями. Дома, дороги и тротуары были покрыты пылью, и единственными цветными пятнами были автомобили и дававшие тень зеленые деревья дубильного сумаха.

Люди в деревне были очень общительными. Около шести часов вечера они выносили на улицу стулья, рассаживались и болтали. К этому времени становилось не так жарко, и никто не хотел сидеть в помещении в спертом и душном воздухе. Только Анна-Кармен и обитательницы ее дома не выходили вечером на улицы. Вообще у меня складывалось ощущение, что жители несколько сторонятся дома Анны-Кармен.

Ее дом стоял на склоне холма. Я брала корзинку и список покупок и шла вниз. По пути в магазин находилось большое здание, которое, как мне сообщили местные жители, было больницей. Я проходила мимо людей, сидящих рядами вдоль улицы. Некоторые из них тихо надо мной посмеивались, но подавляющее большинство меня полностью игнорировало. Вскоре я добиралась до небольшого магазина, или, как его называли местные, la tienda – палатка.

Однажды я увидела возле магазина знакомую женщину, мать троих детей. Мне она нравилась. Все остальные воспринимали меня как грязное животное, а она ко мне хорошо относилась.

Эта женщина жила рядом с магазином и вышла на улицу, чтобы помыть окна. Она увидела меня и подозвала: «Эй, Глория, подойди на минутку!»

Я не торопилась назад, поэтому с радостью подошла к ней. Там, где я жила, на меня кричали и мне приказывали, а манера общения той женщины была совсем другой. Я знала, что она не желает мне зла, и верила ей. Не могу даже объяснить почему. Может быть, потому, что у нее было трое детей, а в глубине души я всегда считала, что слова «материнство» и «доброта» являются синонимами.

Я подошла и поставила корзинку с покупками на землю.

«Вот и хорошо», – медленно и членораздельно сказала женщина. Она знала, что я плохо говорю, поэтому общалась со мной так, чтобы мне было легче ее понять. «Побудь со мной немного. Я хочу тебе кое-что рассказать».

Она зашла в дом и вернулась с небольшой тарелкой. На ней лежала сырая сосиска, которую местные жители называли longanizas.

Женщина жестом предложила мне сесть на крыльцо и сказала:

– Ты, возможно, заметила, что в дом, где ты живешь, приходит много мужчин, чтобы увидеться с женщинами.

Я кивнула и сказала:

– Да, заметила.

– Так вот что я хочу тебе сказать, – продолжала женщина. – Очень скоро кто-нибудь из этих мужчин захочет встретиться и с тобой.

Я никогда не думала о таком развитии событий. Мною вообще никто не интересовался и никто не хотел со мной встречаться. Женщины в доме Анны-Кармен обращали на меня внимание только тогда, когда хотели поручить мне работу и приказать что-нибудь вымыть или вытереть. А мужчины вообще никогда на меня не смотрели.

– А зачем им это нужно? – спросила я.

– Потому что они захотят проверить, из какого мяса ты сделана, – ответила женщина.

Ее ответ сбил меня с толку. Я не понимала, что она имеет в виду. Женщина заметила мое недоумение и кивнула на тарелку с сосиской. Эта сосиска была сырой, и женщина не предлагала мне ее съесть. Я знала, что люди не едят сырое мясо, и не очень понимала, зачем женщина принесла ее. Тут женщина взяла сосиску и сдавила ее.

knigogid.ru

Девочка без имени. 5 лет моей жизни среди обезьян читать онлайн полностью на iPad, iPhone, android

Проект TRUE STORY. Книги, которые вдохновляют

* * *

Посвящается Марии Нелли и Амадею Фореро, а также моей любимой покойной Маруйе

Предисловие

Я хочу рассказать вам историю своей жизни. Я думала, что вот эти первые слова, обращенные к читателю, будут самыми простыми. Но я ошибалась. На самом деле знакомство и первые слова – самое сложное.

Когда люди знакомятся, они сообщают собеседнику свое имя. Казалось бы, что может быть проще? Я говорю всем, что меня зовут Марина. Однако это не то имя, которое дали мне родители после рождения. Я сама выбрала его, когда мне было около четырнадцати лет. Мое настоящее имя и все, что связано с моим ранним детством, покрыто мраком неизвестности.

У меня почти не осталось ранних детских воспоминаний, которые так важны для дальнейшего становления личности. Кем были мои родители? Как их звали и как они выглядели? Я не знаю. У меня много вопросов, на которые некому ответить. Где жила моя семья и как мы жили? Как я ладила с остальными членами семьи? Есть ли у меня братья или сестры? Может быть, они помнят меня? И как сложилась их жизнь? Что мне нравилось, когда я была ребенком? Любили ли меня родители? Чувствовала ли я себя счастливой? Когда у меня день рождения? И вообще, кто я такая, из какой семьи?

Вот все, что я знаю о себе и своем раннем детстве. Я родилась приблизительно в 1950 г. в северной части континента Южная Америка, скорее всего в Колумбии или Венесуэле. Большую часть своего детства я провела в Колумбии, поэтому и говорю людям, что я оттуда родом....

У меня сохранились весьма отрывочные и крайне эпизодические воспоминания о раннем детстве. Например, у меня была черная кукла, одетая в красную юбку с оборками и блузку с вплетенными в материал красными лентами. Лицо куклы было мягким, черные волосы обрамляли ее темное лицо с тонкими чертами.

В доме стояла черная швейная машинка с росписью из золотых завитушек. Рядом на стуле часто лежали стопки отрезов ткани. Может быть, это были незаконченные платья? Может, моя мама была швеей? Я этого не знаю и, скорее всего, не узнаю никогда. Жили мы небогато, и туалет у нас находился во дворе. Это была обычная вырытая в земле яма. У нас постоянно бывало много людей. У меня такое чувство, что в нашем доме много чего происходило. И в деревне, где я жила, было много детей, потому что я помню их игры и голоса.

Я достаточно отчетливо помню участок земли около нашего дома, дорожку из красного кирпича, которая вела из дома в огород. Около дома я проводила много времени, пропалывая растения и собирая овощи. Кто?то громко звал меня домой. Часто я не слушалась этих приказаний. Меня звали по имени, но когда я пытаюсь вспомнить его, память мне изменяет.

Взрослые спускались вниз с холма по дороге и несли ведра с водой. Машин было очень мало. В день проезжали всего три или четыре машины. Сейчас, когда я смотрю на горы, в глубине души появляется ощущение, что раньше я жила в горах.

Вот и все, что я могу рассказать вам о своем детстве. Больше я ничего не помню. Потому что однажды все неожиданно изменилось, раз и навсегда.

I

7books.ru

Читать онлайн "Девочка без имени [5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян]" автора Чапман Марина - RuLit - Страница 1

Марина Чапман, Ванесса Джеймс, Линн Баррет-Ли

Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян

Marina Chapman, Lynne Barret-Lee, Vanessa James

THE GIRL WITH NO NAME

Copyright © Marina Chapman and Lynne Barret-Lee, 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Марии Нелли и Амадею Фореро, а также моей любимой покойной Маруйе

Я хочу рассказать вам историю своей жизни. Я думала, что вот эти первые слова, обращенные к читателю, будут самыми простыми. Но я ошибалась. На самом деле знакомство и первые слова – самое сложное.

Когда люди знакомятся, они сообщают собеседнику свое имя. Казалось бы, что может быть проще? Я говорю всем, что меня зовут Марина. Однако это не то имя, которое дали мне родители после рождения. Я сама выбрала его, когда мне было около четырнадцати лет. Мое настоящее имя и все, что связано с моим ранним детством, покрыто мраком неизвестности.

У меня почти не осталось ранних детских воспоминаний, которые так важны для дальнейшего становления личности. Кем были мои родители? Как их звали и как они выглядели? Я не знаю. У меня много вопросов, на которые некому ответить. Где жила моя семья и как мы жили? Как я ладила с остальными членами семьи? Есть ли у меня братья или сестры? Может быть, они помнят меня? И как сложилась их жизнь? Что мне нравилось, когда я была ребенком? Любили ли меня родители? Чувствовала ли я себя счастливой? Когда у меня день рождения? И вообще, кто я такая, из какой семьи?

Вот все, что я знаю о себе и своем раннем детстве. Я родилась приблизительно в 1950 г. в северной части континента Южная Америка, скорее всего в Колумбии или Венесуэле. Большую часть своего детства я провела в Колумбии, поэтому и говорю людям, что я оттуда родом.

У меня сохранились весьма отрывочные и крайне эпизодические воспоминания о раннем детстве. Например, у меня была черная кукла, одетая в красную юбку с оборками и блузку с вплетенными в материал красными лентами. Лицо куклы было мягким, черные волосы обрамляли ее темное лицо с тонкими чертами.

В доме стояла черная швейная машинка с росписью из золотых завитушек. Рядом на стуле часто лежали стопки отрезов ткани. Может быть, это были незаконченные платья? Может, моя мама была швеей? Я этого не знаю и, скорее всего, не узнаю никогда. Жили мы небогато, и туалет у нас находился во дворе. Это была обычная вырытая в земле яма. У нас постоянно бывало много людей. У меня такое чувство, что в нашем доме много чего происходило. И в деревне, где я жила, было много детей, потому что я помню их игры и голоса.

Я достаточно отчетливо помню участок земли около нашего дома, дорожку из красного кирпича, которая вела из дома в огород. Около дома я проводила много времени, пропалывая растения и собирая овощи. Кто-то громко звал меня домой. Часто я не слушалась этих приказаний. Меня звали по имени, но когда я пытаюсь вспомнить его, память мне изменяет.

Взрослые спускались вниз с холма по дороге и несли ведра с водой. Машин было очень мало. В день проезжали всего три или четыре машины. Сейчас, когда я смотрю на горы, в глубине души появляется ощущение, что раньше я жила в горах.

Вот и все, что я могу рассказать вам о своем детстве. Больше я ничего не помню. Потому что однажды все неожиданно изменилось, раз и навсегда.

Мне почему-то очень нравились стручки гороха. Я сдавливала толстый стручок в ладони, и он лопался. В этой простой процедуре было что-то удивительно волшебное. Поэтому рядом с грядками, где рос горох, я проводила много времени.

Огород находился в самом конце нашего участка. В тот день я пошла туда по выложенной кирпичом тропинке от задней двери дома. Вокруг звучали детские голоса. Дети что-то оживленно обсуждали, но мне не хотелось к ним присоединиться. Мне было приятно сидеть в прохладной тени листьев, скрывавших меня от солнца.

Мне было четыре года и скоро должно было исполниться пять. Помню, что я с нетерпением ждала своего дня рождения. Я присела на землю. Снизу все растения казались мне гигантскими – они росли на приподнятых грядках. Одни растения стояли высокими и плотными рядами, а другие вытягивали во все стороны зеленые усики, цеплялись за ограду и карабкались по ней вверх. Ближе к дому рос салат-латук и капуста, дальше – высокая красная стручковая фасоль, и только потом – зеленый горох. Его стебли сплетались, словно джунгли, и больших, спелых стручков было видимо-невидимо.

Я оторвала стручок гороха, сжала ладонь – и со звуком, похожим на открывающуюся бутылку шампанского, стручок лопнул. Внутри были круглые, блестящие, изумрудные сладкие горошины, которые я немедленно отправила себе в рот.

www.rulit.me

Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян

Наконец я стала такой чистой, какой не была уже несколько лет, и полностью выбилась из сил. Голос сел, кричать я уже не могла и только хныкала. Женщины перешли к следующей части программы – одеванию. Одежду для меня выбрали не такую, какую я видела у индейцев в деревне, и не ту, в которую были одеты сами мучительницы: юбки и яркие топы.

На меня напялили старую майку с длинными рукавами, в которую можно было запихнуть трех девочек моего роста. Ноги всунули в огромные коричневые штаны, от которых у меня моментально начали чесаться ноги и которые к тому же ужасно пахли. Эти безразмерные штаны, понятное дело, не держались на талии и постоянно сваливались, поэтому принесли белый ремень.

Я чувствовала себя ужасно. Мне было жарко, и ткань одежды непривычно сковывала движения. Однако на этом моя экзекуция не закончилась. Женщины пытались надеть на меня шлепанцы с верхом, изготовленным из каких-то разноцветных шнуров или ремешков. С грехом пополам на меня надели эти сандалии, но при первом же шаге они так громко хлопнули по моим пяткам, что я испугалась и встала как вкопанная. Я наотрез отказалась носить шлепанцы, сбросила их с ног, и женщины, к счастью, не стали настаивать.

Но самое страшное было впереди. Они решили заняться моими волосами. Меня они тоже иногда доводили до белого каления, особенно когда кожа под ними начинала чесаться, но волосы были частью меня, моей защитой. Когда одна из женщин взяла в руки железный предмет, который, как я позже узнала, называется «ножницы», я сперва не поняла, что меня ждет. Может, это было и к лучшему, иначе меня бы не удержали и двадцать индейских вождей. Но прежде чем я догадалась, зачем нужен инструмент с челюстями, как и каймана, послышался режущий звук и все мои волосы упали к моим ногам.

Я потрогала голову и ощутила, что от волос осталась короткая щетина. Голова стала на удивление легкой и, казалось, сидела на плечах по-другому. Без накидки из волос я чувствовала себя голой и незащищенной.

Потом я внимательно осмотрела свою кожу и удивилась, какая она светлая и гладкая. Словно я была деревом, с которого сняли кору, обнажив нежную и влажную сердцевину.

Все следы, которые оставили на мне джунгли, исчезли вместе с грязной, выплеснутой из ушата водой и моими отрезанными волосами. Начиналась новая глава моей жизни.

XVII

Мне все еще не дали ни пить, ни есть. Вместо еды в рот засунули небольшую палочку со щетиной на конце. К тому времени я так устала, что практически не реагировала. Две женщины меня держали, а третья выдавила на щетину из тюбика какую-то белую массу и начала энергично скрести мне зубы. Меня удивил запах и вкус этой пасты, потому что он не был похож на то, что я пробовала в джунглях. Мало того, паста превратилась у меня во рту в пену. Из всех надругательств, которые мне пришлось пережить в тот день, это было, пожалуй, самым терпимым. Вкус пасты мне даже понравился.

Когда женщины закончили тереть мои зубы щеткой, они жестами показали, что я должна сплюнуть в раковину и дали мне воды, чтобы прополоскать рот. После этого они оставили меня в покое. Мне вытерли рот, и одна из женщин отвела меня за руку на осмотр к Анне-Кармен. Я вернулась в ту комнату, где видела хлеб и фрукты, и очень надеялась, что мне разрешат поесть. Однако еды на прежнем месте уже не было. Никого не волновало, что я ужасно голодна.

Анна-Кармен осмотрела меня. На ее лице было брезгливое выражение. Она схватила меня за руку и, пыхтя и отдуваясь, потащила в другую комнату, где я увидела больше вещей, знакомых мне по деревне индейцев. Это были разные принадлежности для приготовления пищи.

Однако и тут Анна-Кармен не дала мне никакой еды. Вместо этого она показала на лежащий на полу половичок и слегка меня к нему подтолкнула. Этим жестом она, судя по всему, предлагала мне на него улечься, что я и сделала. День подошел к концу.

В ту ночь у меня возникала мысль о побеге. Мне очень не нравилось находиться в закрытом пространстве (я терпела только те закрытые пространства, которые сама выбрала). Однако я прекрасно понимала, что побег невозможен. Прежде всего я никак не могла разобраться с дверными ручками. Бог ты мой, да как они устроены? Я не представляла, что надо делать, чтобы этими ручками управлять. Я умела хорошо лазать, но в помещении, где было маленькое окно с решеткой, мне это умение не помогало.

Однако главная причина, по которой я не совершила побега, была проста – я очень боялась. Я находилась в убежище – зачем мне уходить куда-то? На улице было слишком опасно, и я была уверена, что меня собьют машины.

В мою первую ночь в городе я почти не спала. Как несколько лет назад я ничего не понимала в джунглях, так и тут я чувствовала, что ничего не понимаю вне джунглей. В отличие от моей мягкой лежанки в стволе дерева, пол в доме был твердым, как камень. Я не понимала, как люди могут спать в таких нечеловеческих условиях. Как можно спокойно заснуть без теплой обезьяны под боком и не в уютной расщелине-дупле?

В доме так и не стало по-настоящему темно. Луна на небе пробивалась сквозь листву, и, даже закрыв глаза, я никуда не могла деться от искусственного света, который так любили люди. У людей было ужасно шумно. Звуки были незнакомыми и пугающими. Я привыкла к звуку ночных джунглей, и ночами меня будили разве что проходившие рядом хищники, после чего я снова засыпала, чувствуя себя в полной безопасности. Здесь, у людей, свет и шум мешали мне уснуть.

В комнате стоял какой-то постоянно гудевший аппарат. Не знаю, в чем был смысл того устройства, но шумело оно без перерыва. Кроме этого меня раздражал звук капающей где-то воды. Он не был похож на успокаивающий перестук капель дождя в джунглях, а настойчиво и монотонно бил мне по ушам.

В те минуты, когда я засыпала, меня мучили кошмары. Они продолжались в течение нескольких недель после моего возвращения в лоно цивилизации. Мне было грустно оттого, что я потеряла свою обезьянью семью и, скорее всего, никогда в жизни ее больше не увижу. Я решила начать новую жизнь среди людей, и в результате превратилась в испуганного человека второго сорта. Мне было очень одиноко.

Наступило утро следующего дня, во время которого, судя по всему, моя доля не должна была измениться к лучшему. Через несколько часов мне наконец дали поесть. Вкус хлеба мне не очень понравился, но я его съела. Больше никакой еды не предвиделось. Из того утра я помню, что сидела в углу, а женщины занимались своими делами, не обращая на меня внимания и разговаривая на своем непонятном языке. Я помню, что мне надо было в туалет, и я вышла в сад со скудной растительностью, состоявшей из пары чахлых кустов и нескольких овощных грядок. Я сделала свои дела, размышляя о побеге. Но я не стала убегать, потому что боялась того, что находится за частоколом.

Анна-Кармен отдала меня в распоряжение одной из женщин, которая заставила меня работать. Я очень слабо представляла себе, что означает «работа», не говоря уж о том, что мне трудно давались те или иные конкретные действия. Процесс обучения осложнялся тем, что я не понимала обращенных ко мне слов.

Я в течение долгих часов наблюдала, как индейцы работают в своей деревне. Они готовили еду, стирали одежду, присматривали за детьми и так далее. Но здесь я находилась в незнакомой среде, чувствовала себя стесненной и запертой в четырех стенах и поэтому плохо понимала, как делать то, чего от меня хотят. Я не очень хорошо представляла себе современный дом. Что такое «окно», зачем его надо мыть от пыли? Да и вообще, что такое пыль? Что такое пятно грязи и опять же зачем от него надо избавляться?

Однако Анна-Кармен твердо решила, что я должна как можно быстрее научиться убираться в доме. Мне объяснили, что надо взять в руки тряпку, намочить ее водой или нанести на нее специальную жидкость, после чего тереть ею в определенных местах. Одна из женщин положила руку на мою ладонь, в которой была тряпка, и показывала мне, как надо тереть. Я постепенно начала понимать, что у людей есть разные имена, например Лолита, София и Имельда.

В общем, я начала обучаться тому, что со временем стало моим основным занятием, – уборке в тех местах, в которых никто не хотел убирать. Времена, когда я давила камнем цветы, листья и семена, чтобы получить разные краски, закончились навсегда. Все яркие цвета исчезли из моей жизни, я должна была превратиться в прислугу. Одним из моих постоянных поручений стало мытье пола.

Для мытья пола нужна швабра – длинная палка с тряпкой на конце. Она похожа на перевернутый цветок. Эту швабру надо было окунуть тряпкой в ведро с водой, после чего размазывать по полу. Я понятия не имела, зачем нужно, чтобы пол стал мокрым. Мне это казалось совершенно бессмысленным. Когда в джунглях шел дождь, земля становилась мокрой и вязкой, и спать на такой земле было не очень приятно. Тем не менее Анна-Кармен хотела, чтобы полы в ее доме были мокрыми. Мне дали в руки швабру и жестами показали, что надо мыть пол.

«Estupido! Estupido!»[6]6   Глупая (исп.).

[Закрыть]

, – громко кричала на меня Лолита. Она потеряла терпение, схватила меня за руки и начала показывать, как надо мыть пол. Я путалась в длинных штанинах и чуть не падала. Швабра оставляла на полу мокрые разводы.

Она отпустила меня и жестом показала, что я должна повторить то, чему она меня учит. Я постаралась копировать ее движения, но у меня ничего не вышло. Лолита принялась снова на меня кричать.

За тот день я услышала слово «Estupido!», наверное, миллион раз. В какой-то момент я даже решила, что это мое имя. Я старалась изо всех сил, чтобы они остались мною довольны и перестали кричать, но у меня ничего не получалось. Несколько лет я училась выживанию в джунглях, но тут все мои познания оказались бесполезными. Меня пугало то, что я не была в состоянии управлять своими движениями. Я не могла открыть дверцу шкафа, потому что не понимала, как повернуть ручку, – я умела только толкать и тянуть. Я не умела тереть. Не умела распылять чистящее средство из баллончиков. Не умела протирать.

Любопытно, что после того, как я научилась мыть пол, мне эта процедура даже понравилась. При мытье пола я имела дело с водой, которую, как уже писала, не любила, но в данном случае могла контролировать. Мне нравилось наблюдать, как вода в ведре постепенно меняла цвет, превращаясь из прозрачной в коричневую, забирая в себя грязь с пола. Мне нравилось, как капли воды падают мне на голые ноги, охлаждая кожу. Мне нравилось, что чем больше воды впитается в тряпку швабры, тем больше останется на полу. Это были простые вещи, но они скрашивали мое существование.

Однако эти невинные игры не пришлись женщинам по вкусу. Я не могла им угодить, потому что не понимала, как все в доме устроено. Я не могла запомнить, что тарелки легко бьются. Они кричали мне: «Es fragil!»[7]7   Хрупкое (исп.).

[Закрыть]

–но я не понимала их слов. Я брала мокрую тарелку, чтобы вытереть, – тарелка выскальзывала у меня из рук, падала на пол и разбивалась. Я смотрела на осколки и не понимала, почему это произошло.

Удар тарелки об пол я не воспринимала как нечто плохое и предвещающее проблемы. Я не была знакома с бьющимися материалами, из которых делают тарелки. Мгновенно появлялась Анна-Кармен и начинала меня колотить, я убегала и пряталась. Но я не знала, за что меня наказывают. Я была неспособна связать звук разбивающейся тарелки с тем, что меня ждет наказание. Меня просто удивлял звон, с которым тарелка разбивалась об пол. Я не понимала ценность тарелки и то, почему она бьется. В джунглях все было устроено гораздо логичней и проще. Там существовали твердые и мягкие предметы, и каждый из них можно было использовать для определенной цели. Например, камень был твердым, и им можно было расколоть орех. Цветок был нежным и мягким, что прекрасно соответствовало смыслу существования цветка, появившегося на свет, чтобы цвести. А вот что такое «Es fragil!» – по крайней мере вначале, для меня оставалось загадкой.

Я не понимала смысла и назначения многих вещей, с которыми сталкивалась в доме. Мне казалось, что их свойства не соответствовали тому, как эти вещи использовались. Окна пылились, на полу появлялась грязь, предметы, из которых ели и пили, были хрупкими и разбивались при падении. В общем, многие явления казались мне совершенно «estupido». Зачем люди так усложняли свою жизнь?

Все вокруг как будто специально сбивало меня с толку и заставляло мучиться: одежда, узлы и ремни, столовые приборы, а также правила. Я ничего не понимала и должна была сама во всем этом разбираться. При этом на меня постоянно кричали и били по несколько раз в день. Меня били за какую-нибудь провинность, а потом, когда я убегала и пряталась, – находили и снова били. Не проходило и дня без того, чтобы я с горечью не вспоминала свою обезьянью семью и не жалела о том, что вместо жизни в джунглях выбрала этот кромешный ад.

В то время я, конечно, не знала, что охотники привезли меня в деревушку под названием Лома де Боливар, расположенную на севере Колумбии, в тридцати минутах езды от центра города Кукута[8]8   Кукута – колумбийский город, находится на границе с Венесуэлой.

[Закрыть]

. Эти места могли находиться в десяти или в сотне километров от моей родной деревни. Впрочем, это не имело значения, потому что своим настоящим домом я считала джунгли.

Домом, в который я попала, владела Анна-Кармен, и в нем проживали несколько женщин, а также дети самых разных возрастов. Это был самый простой одноэтажный дом, состоявший из четырех или пяти комнат. В комнатах стояли кровати, некоторые были отгорожены занавесками, наподобие того, как отгораживают койки в больницах (хотя тогда я не видела больниц и не знала, что это такое). Сбоку была пристроена веранда, выходившая в весьма скудный огород и сад, где росло несколько пожухлых деревьев. В саду жило несколько козлов и коз, которых я сразу полюбила. Кроме этого при доме жила облезлая, блохастая, но милая и добрая собака, и кругом водилось достаточно разных насекомых, глядя на которых я могла утешать себя мыслью о том, что здесь есть хоть что-то из моих любимых джунглей. Впрочем, все, что могло напоминать мне о них, было хилым, отдаленным и приглушенным. Животные и растения казались слабыми копиями своих диких собратьев.

Я была заперта в небольшом пятачке, огороженном частоколом. Анна-Кармен купила меня, чтобы сделать из меня рабыню. Наверное, меня все же называли служанкой, но исходя из того, что я получала только еду, одежду и кров, то есть минимум, необходимый для выживания, я не считаю, что термин «служанка» подходил к моему положению.

Я была тогда практически диким существом, и эти умозрительные заключения и термины не имели для меня какого-либо смысла. Я пыталась понять, чего от меня хотят, как мне выразить то, что я хочу сообщить, и как дожить до вечера, получив при этом минимальное количество синяков и тумаков. Эти задачи оказались отнюдь не простыми.

Как я уже упоминала, меня страшило все, что происходило за пределами дома и участка, поэтому я не планировала побег, а хотела только одного – стать такой, как все. Я хотела играть с детьми в доме и на улице. Я хотела быть такой же красивой, как девушки в доме Анны-Кармен. Мне хотелось быть элегантной, как они, носить красивые оранжевые туфли, золотые украшения, браслеты и сережки, на которых так играли лучи солнца. Точно так же, как в джунглях, где я украшала себя и свое жилище гирляндами цветов, я хотела, чтобы я сама и все вокруг было красивым, блестящим и золотым.

Однако все эти радости жизни были не для меня. Эту информацию Анна-Кармен доносила до меня так, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений и надежд. Мне четко дали понять, что меня терпят только для того, чтобы я работала, а если ее не устраивало, как я работала, она меня жестоко наказывала. Наказывали меня постоянно, потому что я все делала не так. Анна-Кармен злилась на меня за ошибки, но при этом получала удовольствие от того, что меня била.

Сначала я «познакомилась» с ее длинной деревянной ложкой, но вскоре поняла, что ложка – не самое страшное из всех зол. Она курила сигары, и ей нравилось прижигать мою кожу горящим окурком. Ей нравилось меня бить ремнем, веревкой, а иногда (что было больнее всего) – связкой электрических проводов. В первые несколько дней она несколько раз ударила меня сковородкой и сжимала своими огромными и потными руками мое горло так, что я чуть не задохнулась. Вскоре Анна-Кармен узнала, что я панически боюсь воды, и в качестве наказания начала обливать меня во дворе из шланга.

Она обращалась со мной жестоко, но я сама выбрала этот путь и должна была терпеливо сносить все, что выпало на мою долю. Поэтому я крепче стиснула зубы и надеялась, что рано или поздно все это закончится.

XVIII

Несколько недель я жила в этом кромешном аду, и хотя меня окружали люди, я была в полном одиночестве. Я не чувствовала себя частью нового мира и мечтала вернуться в свою обезьянью стаю. Радовало только то, что я чему-то училась. Постепенно я начала узнавать знакомые слова, а также вычленять из предложений отдельные фразы. Мне предстояло еще многому научиться, но я была ребенком, и хотя и не быстро, но запоминала и постигала что-то новое.

Чисто физически мне было непросто приспособиться к переменам в моей жизни. Я не умела говорить и производила только животные звуки, не умела улыбаться и все эмоции выражала мимикой и жестами. Я постоянно стремилась на что-то вскарабкаться. Мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы этого не делать.

Я очень неловко и неуверенно стояла и ходила на ногах. Это казалось мне неестественным, и когда меня оставляли в покое, я садилась на корточки. Больше всего мне нравилось сидеть в углу. Там я чувствовала себя в безопасности, потому что спина и бока у меня были прикрыты. Когда я сидела в углу, меня били не меньше, просто инстинктивно я чувствовала себя более защищенной, особенно если рядом находились цветы в кадках.

Передвигалась я, если никто не смотрел, на четвереньках. Я понимала, что у людей принято ходить на ногах, но на первых порах ничего не могла с собой поделать. Для меня это было так же сложно, как попавшему в джунгли человеку – передвигаться на четвереньках. Как только Анна-Кармен видела, что я залезаю куда-нибудь или хожу на всех четырех, она меня неизменно била.

Самым сложным было поведение во время еды. Я не представляла себе, как можно спокойно сидеть за столом и есть при помощи ложки и вилки. Я не умела пользоваться столовыми приборами и тарелками, о которых знала только, что они легко бьются. Я хватала еду, забивалась в угол и поглощала ее как можно скорее, как едят многие обитатели джунглей. Там все было просто и понятно: надо найти укромный уголок и быстро съесть свою добычу, пока ее не отнял тот, кто сильнее тебя.

Разумеется, мои манеры за столом были просто ужасными, точнее, они полностью отсутствовали. Я брала еду руками и запихивала в рот. Не всякая пища терпит такое обращение. Например, мне давали тефтели с соусом, который тек у меня по локтям и прилипал к волосам. Я не понимала, как нужно есть макароны, похожие на растения-вьюнки с длинными стеблями. Мне казалось, что макароны с соусом вообще невозможно засунуть в рот.

Все сидевшие за столом – Анна-Кармен, женщины и их дети – смотрели на меня с явным отвращением. Но я не умела есть как нормальные люди, и искусство столового этикета давалось мне с большим трудом. В общем, жизнь у людей была сплошным испытанием.

В то время я чаще всего питалась хлебом и кисловатым напитком «кофе», который мне наливали в замысловатый предмет под названием «чашка». Сперва я не понимала, как пить горячий напиток, потом долго мучилась с чашкой, которая была слишком маленькой, с позолоченным ободком и миниатюрной ручкой. Потом я нашла способ, который меня устраивал, и начала макать кусочки хлеба в чашку. Это было не так горячо, и я не так сильно расплескивала кофе.

Меня удивляло, что люди употребляют в пищу не только очень горячее, но и очень холодное. Я хорошо помню, как впервые попробовала мороженое, точнее, замороженный в контейнере для льда фруктовый сок. В каждое отделение контейнера была воткнута палочка. Когда я засунула в рот это самодельное мороженое, оно оказалось невыносимо холодным. Мне даже показалось, что оно живое – ледышка вцепилась в мой язык, я испугалась и выбросила мороженое в дальний угол.

Удивительными также были вкусы людей. Им нравились кислый кофе, жирное масло и мягкие, безвкусные, словно резина, макароны. Я вообще отказывалась считать макароны едой. Больше всего мне нравились фрукты, потому что я к ним привыкла, но их мне предлагали нечасто. На самом деле я всегда была так голодна, что с радостью съедала все, что давали.

Еда, питье и застольный этикет были далеко не единственными камнями преткновения. У людей оказалось много других «странностей». Несколько дней я спала на половичке на кухне, после чего мне разрешили улечься на кровати. Однако я понятия не имела, как пользоваться этой самой кроватью. Я решила, что матрас должен исполнять функцию крыши, и преспокойно забралась под нее.

Ко всему прочему мне надо было научиться ходить в туалет так, как это делают люди. Я понятия не имела о том, что такое туалет, и в первые дни моего пребывания в доме Анны-Кармен делала свои дела в редких кустах на участке. В один прекрасный день кто-то заметил, чем я там занимаюсь, и поднял страшный крик. Появилась Анна-Кармен и, размахивая руками, как ветряная мельница, начала на меня орать благим матом. София принесла две палочки, совала мне их в руки и жестами объясняла, что я должна за собой убрать. Мне испугало красное от гнева лицо Анны-Кармен, и я ощутила омерзение от мысли, что меня просят прикасаться к экскрементам. Что за глупости! Это уже ни в какие ворота не лезет! В конце концов я ногой напинала земли, которая все прикрыла, и побежала прятаться в дом. Анна-Кармен, Лолита и София следовали за мной по пятам, вытащили меня из моего укрытия и повели к стоящему на улице нужнику. Подхватив под мышки, они поставили меня над дыркой в земле, в которую, по их словам и жестам, я и должна была делать все свои дела.

Подо мной в дырке кружили десятки мух, и запах в нужнике стоял самый мерзкий. Кроме этого сортира, в доме был современный туалет, который мне тоже показали. Он был чистым, и в нем не пахло, но и он не пришелся мне по вкусу. Дело в том, что внизу стояла вода, которой я боялась. Я думала, что упаду внутрь этого белого сооружения и захлебнусь. Еще больше меня испугал громкий звук воды, после того как одна из женщин дернула за прикрепленную к бачку цепочку. Я вырвалась и снова убежала. Несмотря на то что Анна-Кармен обещала отхлестать меня проводами, если я снова буду ходить в туалет на улице, я продолжала тайком это делать.

Через несколько дней после того, как меня продали Анне-Кармен, мне выдали новую одежду. Возможно, Анна-Кармен решила, что если я буду одета в штаны по размеру, то смогу лучше выполнять свои обязанности. Элиза обмерила меня, и вскоре мне выдали новый гардероб. Мне сшили новую пару штанов, от которых чесались ноги, но они были моего размера и сами держались на талии. Я также получила белую блузку с короткими рукавами, расшитую кружевами. Через пару дней блузка была заляпана грязью.

Я продолжала ходить без обуви по твердому полу, отчего мои пятки начали трескаться. Мне было больно ходить, и тут София проявила ко мне сострадание. Она стала смазывать мне пятки кремом, и их состояние улучшилось.

Мне нравилась София. Я очень хотела, чтобы девушки приняли меня в свой круг. Я внимательно слушала, о чем они разговаривают, и постепенно узнавала новые слова, а потом и отдельные фразы. Я начала понимать, что они говорят, и почувствовала себя не такой одинокой. Девушки помогали мне. Они показывали, например, на одеяло и несколько раз произносили слово «одеяло». Я обратила внимание, что, говоря обо мне, они используют одно и то же слово. Девушки произносили это слово и прикасались ко мне. Так я выучила свое первое имя, которое мне удалось сохранить в памяти. Они называли меня Глорией.

Прошло несколько недель, и я многому научилась. У меня появились новые, более сложные обязанности. Теперь я много времени проводила на кухне, помогая готовить еду. Понятное дело, что я не умела готовить, но я была в состоянии помогать. Меня научили чистить картошку, морковь, тапиоку, аракачу, кукурузные початки, плантайн и другие овощи и фрукты. Я не очень хорошо управлялась с ножом, поэтому часто резала себе пальцы. Тогда мне казалось глупым резать овощи ножом, если природа дала нам острые зубы. Однако со временем я научилась это делать.

Потом меня начали посылать в деревню за покупками. Мне было интересно смотреть, как живут люди, а жители деревни дивились на странное существо, которым я им казалась. Я шла по пыльным улицам, вдоль пыльных домов и пыльных запаркованных автомобилей, бросая взгляды в окна и открытые двери. Я прислушивалась к обрывкам разговоров, звукам музыки, пению птиц и плачу младенцев. На улице было так жарко, что к раскаленному металлу машин было невозможно прикоснуться и пот выступал по всему телу.

Сначала я выходила на улицу в сопровождении кого-нибудь из дома Анны-Кармен, чтобы запомнить маршрут и понять, что в каждом конкретном месте надо делать и говорить. Через некоторое время, когда Анна-Кармен убедилась, что я не собираюсь убегать, меня начали отпускать на улицу одну. Мне выдавали список покупок, корзину и отправляли в лавку. Я никуда не убегала, потому что жила для того, чтобы есть. Прием пищи был единственным приятным моментом за весь день. Да и куда я могла убежать? В джунглях еду можно было собрать с деревьев и кустов, а в деревне с пыльными улицами и бетонными домами я бы просто умерла от голода.

У меня не было друзей. Прожив у Анны-Кармен несколько недель (а может быть, и несколько месяцев, не берусь сказать точно), я начала тайком выходить в деревню. Я шла на детский смех, чтобы познакомиться и поиграть со сверстниками.

Как я уже говорила, в доме Анны-Кармен жили дети, но они были маленькими и постоянно плакали, что меня очень раздражало. Часто мне приказывали их кормить, и я запихивала еду в их разинутые неблагодарные рты. Поскольку я сама практически всегда ходила голодной, мне не особо нравилось кормить неизвестных мне орущих детей.

На улице я встречала детей своего возраста, но никто из них не хотел со мной играть. Я начала задумываться о том, что такое дружба, и мне очень не хватало человеческого контакта и доброты. Я с грустью вспоминала свои нежные отношения с моими друзьями-обезьянами. Но я не умела играть с детьми, потому что часто начинала в шутку бороться и делала им больно, не рассчитывая своих сил. В результате никто из них не хотел со мной дружить.

Да как они могли хотеть дружить со мной? Я не умела говорить, издавала странные звуки и выглядела не так, как все остальные. Я вела себя во многом как обезьяна, постоянно чесалась, выхватывала у них еду и выражала свои эмоции странными гримасами.

Я смотрела, как дети возятся со своими игрушками. У меня не было игрушек. Знаками я показывала детям, что хотела бы присоединиться к их игре. Мне могли дать игрушку, но я держала ее неправильно, и дети начинали надо мной смеяться, после чего отнимали игрушку и больше не приглашали поиграть.

Дети умели делать то, что не умела я. Они бегали на ногах, пинали мяч, рисовали и играли в незнакомые мне игры. Меня никто не принимал в компанию, поэтому я возвращалась к животным и растениям, которых хорошо понимала. Я украшала ветки деревьев очистками папайи и банановой кожурой точно так же, как в джунглях украшала деревья цветами. Я дружила с животными, которые меня не отвергали, разрешали находиться рядом с ними и иногда даже веселили. Я часто смеялась, глядя, как козы пытаются жевать развешенное на веревке белье.

Я нашла новое развлечение – начала шалить и делать мелкие пакости жителям деревни. Меня не любили и сторонились, поэтому я забиралась на фруктовое дерево на соседском участке, набирала фруктов и кидала их в людей на улице.

В общем, я была такой странной, что многие не только смеялись надо мной, но и боялись меня. Я думаю, что Анна-Кармен прекрасно знала, как жители деревни ко мне относятся. Может быть, и она сама меня немного побаивалась. Однажды к ней в дом пришли два католических священника. Они окропили стены святой водой, читали молитвы и жгли ладан. Мне кажется, они совершили церемонию экзорцизма. Жители деревни были глубоко верующими и суеверными людьми. На их территории появилась странная девочка, которая вела себя как животное. Если они считали, что в меня вселился дьявол, то вполне вероятно, что проведенная священниками церемония могла иметь ко мне отношение.

В общем, я не знаю, почему священники освящали дом, но в будущем мне пришлось больше узнать, что такое «зло», «дьявол», «сглаз» и другие понятия, имеющие отношение к религии.

Page 2

Сонливость как рукой сняло. Я широко раскрыла глаза и поняла, что не просто окружена – за мной наблюдают. Вокруг сидели обезьяны. Боясь пошевелиться, я начала про себя считать их. Мне было уже почти пять лет, и я умела считать до десяти. Но обезьян передо мной было гораздо больше чем десять. Я не представляла, сколько еще обезьян сидит за моей спиной, и от этого испугалась еще больше.

Пока я рассматривала их, а они – меня, мой страх немного уменьшился. У меня сложилось ощущение, что все они родственники. Обезьяны были разного размера: от небольшой собаки до попугая, с которым я недавно имела неосторожность столкнуться. Я понимала, что они – дикие животные и я не могу им доверять. И все же что-то подсказывало, что они не причинят мне зла.

Однако это чувство длилось недолго. Через некоторое время одна из обезьян вышла из круга и стала приближаться ко мне. Это была крупная обезьяна с сединой в шерсти. Она смело приближалась, и я подумала, что это, наверное, вожак стаи. Я не знала, что он собирается делать, снова испугалась и села, обняв колени руками и спрятав в них лицо.

Обезьяна протянула коричневую морщинистую лапу и толкнула меня так, что я упала на бок. Лежа на земле, я напряглась в ожидании удара. Но больше меня уже не трогали, и когда я снова открыла глаза, то увидела, что животное вернулось к своим собратьям и продолжало на меня смотреть вместе со всеми остальными. Вскоре из круга вышла другая, тоже крупная обезьяна и уверенно пошла ко мне. Она двигалась на всех четырех лапах. На этот раз я вскочила на ноги. Обезьяна протянула руку, схватила меня за ногу и сильно дернула, от чего я шлепнулась на землю. Я сжалась в комок, а животное принялось копаться у меня в волосах и щупать длинными пальцами мое лицо. Я мотала головой, стараясь избавиться от ее прикосновений. Эта обезьяна тоже меня толкнула, и я снова упала на бок.

Пример двух крупных обезьян придал уверенности их меньшим соплеменникам. Обезьяны, видимо, решили, что я не представляю опасности, и все захотели потрогать меня, чтобы познакомиться поближе. Они издавали звуки, словно переговаривались друг с другом, подбадривали друг друга и смеялись. Ко мне подошло сразу несколько обезьян, которые начали меня толкать, дергать мое грязное платье и копаться в волосах.

«Перестаньте! – громко всхлипывая, умоляла я. – Отойдите! Оставьте меня в покое!» Но обезьяны не обращали внимания на мои слова, и мне пришлось дождаться, пока они удовлетворят свое любопытство и закончат меня изучать. К тому времени я немного успокоилась, понимая, что, если бы они хотели сделать мне что-нибудь плохое, то уже давно бы сделали. От общения с ними я нисколько не пострадала, а через некоторое время все обезьяны потеряли ко мне интерес и вернулись в густой подлесок к тому, чем занимались до того, как меня заметили.

Мне было совершенно некуда идти. Я не хотела бежать, боясь, что они пустятся за мной в погоню, поэтому осталась на опушке. Обезьяны прыгали с ветки на ветку и с дерева на дерево, играли, копались в шерсти друг друга, что-то срывали с деревьев и подбирали на земле и засовывали себе в рот. Что они ели? Ягоды и орехи? Личинок и насекомых? Небольших ящериц? Издалека было сложно рассмотреть. Я заметила, что обезьяны копируют друг друга. Крупная обезьяна делала что-нибудь, после чего это действие повторяли животные поменьше. И тут я вспомнила фразу, которую часто повторяла мне мать: «Смотри и учись».

Я наблюдала за обезьянами, завороженная их действиями, и мне не хотелось уходить. Казалось, им нравится быть вместе и все они – большая семья. Рядом с ними я перестала чувствовать себя одинокой.

Обезьяны были очень красивыми. У них был мех цвета молочного шоколада, более светлые животики, кисточки на ушах и темные хвосты с длинным мехом. Больше всего мне понравились их лапки, или ручки, очень похожие на человеческие. Их ладони были одного цвета и размера с моими, на них было четыре длинных пальца и один большой, с твердыми ногтями.

Обезьяны постоянно находились в движении. Они подпрыгивали, болтали между собой, гонялись друг за другом по деревьям и кустам. Им нравилось играть, а молодым животным – еще и задирать друг друга и делать вид, что они дерутся. За ними наблюдали обезьяны покрупнее и постарше. Время от времени они начинали кричать резкими голосами и строить рожи, словно говоря маленьким, что пора утихомириться и можно обойтись без грубостей. Точно так же вели себя в моем мире взрослые. Все это создавало среди животных атмосферу порядка и рождало чувство семьи и общности, от которого я тоже чувствовала себя лучше.

IV

Через некоторое время я снова ощутила боль в животе от голода. Шел уже третий день моего пребывания в джунглях без еды. Меня поразило, что обезьяны постоянно что-то жевали, чем бы они ни занимались. Я должна была поесть, и чувствовала, что умру, если этого не сделаю.

Я вздрогнула от резкого крика прямо у меня над головой. Небольшая обезьянка перепрыгивала с одного дерева на другое, с темно-зелеными глянцевыми листьями в форме капли и размером с ботинок взрослого человека. На дереве росли красивые фиолетовые цветы, их завязи превращались во фрукты, похожие на бананы, только смотрели они не вниз, а вверх. Казалось, что плоды еще не созрели, потому что они были маленькими, размером с мой палец, и цвета не желтого, а зеленого. Но по форме эти маленькие фрукты были очень похожи на знакомые мне желтые бананы, которые ели в нашей деревне. Обезьяна уронила несколько плодов. Я быстро подбежала к ним и подняла с земли.

Я обратила внимание, как обезьяны ели эти бананы. Мама учила меня, что кожуру надо срывать с верхнего конца плода. Обезьяны же ломали банан пополам или начинали чистить его снизу, зачастую помогая себе зубами. Я сделала точно так же, как они.

Плод оказался божественно вкусным, гораздо вкуснее бананов, которые я ела раньше. Он был мягким, липким и очень сладким. Я с жадностью проглотила первую еду, которую подарили мне джунгли. Но только я взяла в руки второй банан, как одна из обезьян спустилась на землю и утащила остальные фрукты у меня из-под носа.

«Ах вот как у вас все здесь устроено», – подумала я, но не особенно огорчилась. Я осмотрелась по сторонам, нашла палку и принялась сбивать с деревьев низко висящие связки бананов. День прошел не зря – я обнаружила не только компанию, своего рода семью, но и нашла еду, которой смогу питаться, пока не придет мама. Я принялась за вторую связку бананов, и мое настроение немного улучшилось.

Я волновалась, что мои новые приятели-обезьяны меня покинут, но этого, к счастью, не произошло. Эта часть леса была их домом. Я решила держаться поближе к обезьянам и третью ночь в джунглях провела рядом с ними. Обезьяны спали высоко в кронах деревьев, а мне пришлось найти место для ночлега под ними, на небольшом пятачке земли между двумя густыми кустами. Я очень хотела вернуться в дупло-расщелину в стволе дерева, где чувствовала себя в большей безопасности, но сделала это потом. В ту ночь я так боялась потерять стаю обезьян, что рискнула переночевать на открытом пространстве. Ночь накрыла все черным, как чернила, одеялом, обезьяны надо мной вскрикивали и о чем-то переговаривались, и я уже не чувствовала себя такой одинокой.

И все же в ту ночь мне было очень страшно. В джунглях раздавались ужасающие крики и завывания, кусты вокруг меня качались и шелестели. Неожиданно сзади что-то зашевелилось и уперлось мне в спину. От ужаса у меня перехватило дыхание. Это существо было гладким, теплым и огромным. Казалось, что оно извивается.

Что это было? Огромная змея, которая готовилась меня съесть? Я не смела оглянуться и терялась в самых ужасных догадках. Мое воображение рисовало жуткий образ. Существо издавало скрипящие и хрипящие звуки. Потом давление на мою спину ослабло, и я поняла, что это действительно была крупная змея, которая спускалась с дерева.

Ее появление меня сильно испугало. Я очень устала, но не могла заснуть. Я боялась, что змея вернется и съест меня. Но в конце концов сон меня сморил, а открыв глаза, я снова увидела ярко-синее небо. Я была рада солнцу, теплу и зелени, и даже мысли о змее ушли из головы. Но с наступлением нового дня вернулись воспоминания о доме. Почему мама никак не придет и не уведет меня из джунглей? Ведь у нее было достаточно времени, чтобы меня найти! Обезьяны прыгали надо мной с ветки на ветку и переговаривались между собой. У них не было никаких забот, а мне было грустно и тоскливо.

На второй день «знакомства» обезьяны привыкли ко мне и перестали обращать на меня внимание. За исключением некоторых взрослых особей, которые иногда вели себя по отношению ко мне словно строгие родители, большая часть обезьян меня полностью игнорировала. Вспоминая те дни, я думаю, что в общей сложности обезьян было около тридцати штук. Казалось, они не возражали против моего присутствия, но все равно я была для них чужаком, который не входил в их стаю. Обезьяны не подозревали, что не только спасли меня от голодной смерти, но и стали моими друзьями. Они разрешили мне находиться рядом, за что я была им чрезвычайно благодарна.

Наблюдая за обезьянами, я многому научилась и многое узнала о мире, который меня окружал. Например, я решила, что все орехи, ягоды и фрукты, которыми они питаются, могут вполне стать и моей пищей. Я копировала обезьян и ела то, что нравилось им, хотя некоторые ягоды и фрукты из обезьяньей диеты оказались кислыми и не очень приятными на вкус.

Конечно, у меня ни разу не возникало желания съесть ящерицу. Одна эта мысль вызывала рвотный рефлекс. Мне не нравился вкус цветов, насекомых и травы. Я предпочитала ягоды, орехи и фрукты. Я быстро открыла для себя правило: какими бы яркими, привлекательными и аппетитными ни выглядели некоторые ягоды, их не стоит употреблять в пищу.

Из фруктов обезьянам больше всего нравились фиги. Обезьяну, которая нашла фиги, начинали преследовать с целью их отобрать. По большей части воровство пищи было игрой, но в случае с аппетитными фигами обезьяны были настроены серьезно. Мне они тоже очень нравились. По сей день фиги, поданные к столу так, как принято в Колумбии, – мои самые любимые фрукты.

Далеко не всегда еду было легко добыть. Наблюдая за обезьянами, я сделала важное открытие: чтобы добраться до самых вкусных орехов или фруктов, надо потратить время и силы. В том участке тропического леса, где обитала «моя» стая, росло много орехов. Издалека я видела, что обезьяны раскалывают их скорлупу, чтобы достать вкусную сердцевину, но не очень понимала, как им это удается.

В стае была одна обезьяна, которая позволяла мне подойти к ней ближе, чем остальные животные. Я тогда еще не могла отличить самцов от самок, но про себя назвала эту обезьянку мальчиком. Его можно было отличить от соплеменников по серому пятну на животе. Это была смелая обезьяна, которая очень любила играть и умела ловко и проворно разбивать скорлупу орехов. Я долго, но безрезультатно наблюдала за ней, пытаясь понять, как животному удается добраться до вкусного плода. Потом у меня родилась блестящая идея: я положила рядом с собой несколько орехов, приглашая обезьянку их у меня «украсть» и надеясь, что мне удастся вблизи рассмотреть, как она разбивает орех.

Обезьянка заметила орех, который я «обронила», схватила его, поднесла к уху и потрясла, видимо, чтобы понять, зрелый ли он. Я не знала, как должен звучать зрелый плод, но тот орех прошел проверку на качество. Оглядываясь по сторонам, обезьянка побежала по земле, как будто что-то искала. Наконец животное нашло подходящий камень – на его поверхности было небольшое углубление, в которое можно было положить орех, чтобы он не укатился, когда по нему бьют другим камнем или толстой веткой.

Теперь я знала, как обезьяны раскалывают орехи. Иногда они закладывали их в небольшое углубление на корнях или упавших стволах деревьев. Для разбивания ореха можно было использовать камень или сук. Разбив скорлупу, обезьяна тут же засовывала ядро ореха в рот. «Что ж, смотри и учись!» – подумала я и начала искать на земле необходимые инструменты, чтобы расколоть оставшиеся у меня орехи.

Первые несколько дней, проведенных со стаей обезьян, я занималась только поисками пищи, чтобы подкрепить свои силы. Джунгли не скупились и щедро дарили мне бананы, фиги и другие фрукты.

Какие фрукты являются съедобными, я выяснила, наблюдая за поведением обезьян. Эти животные любили перуанский физалис[1]1   Он же капский крыжовник.

[Закрыть]

, сметанное яблоко[2]2   Также аннона колючая.

[Закрыть]

и гуаву. Все остальные фрукты они ели очень выборочно. Например, фрукт под названием наранхилья[3]3   «Маленький апельсин».

[Закрыть]

они неизменно обнюхивали и трясли перед тем, как снять с ветки. Я быстро установила, что незрелые плоды наранхилья ужасно кислые. Кислой также была незрелая банановидная маракуйя. Обезьяны ели только плоды желтого или желто-коричневого цвета и не трогали зеленые.

Но уже в первые дни я поняла, что жизнь обезьян не сводится к тому, чтобы найти еду, побегать, «поболтать» и поискать блох в своей шерсти или шерсти другого животного. Главной задачей стаи, к которой я прибилась, было выживание. А для этого необходима своя территория, которую надо защищать от вторжения других обезьян. Столкновения со стаями чужаков часто заканчивались драками.

Когда я впервые увидела, как обезьяны дерутся с незваными пришельцами, я была в ужасе и не могла понять, что происходит. Только что они играли вокруг меня и на деревьях, а через минуту послышались звуки ломающихся веток и агрессивные крики. Те пришельцы отличались от обезьян «моей» стаи – у них был мех с красноватым оттенком. Я не поняла, откуда они взялись. Звуки ударов и крики были такими громкими и устрашающими, что я спряталась под куст и закрыла уши руками. Когда после исчезновения чужаков обезьяны спустились с деревьев, я была поражена, увидев кровь вокруг их ртов. Неужели они съели чужаков? Или просто покусали их, чтобы отпугнуть? А если я сделаю то, что им не понравится, они нападут на меня?..

Это стало еще одним подтверждением, что я нахожусь в опасном месте среди опасных животных. Я задумалась о том, как относятся ко мне обезьяны, и поняла, что они приняли меня, решив, что я не представляю для них опасности. Иначе они бы выгнали меня точно так же, как выгнали другую стаю, – с устрашающими криками и кровопролитием. Но обезьяны этого не сделали, а позволили мне жить с ними рядом.

Возможно, они видели, как двое похитителей оставили меня в лесу, и пожалели меня. Мне хотелось думать, что обезьяны знают о моей печальной судьбе и понимают, что я хочу быть их другом. Я смотрела, как обезьяны приводят себя в порядок и стирают кровь с мордочек, и в душе надеялась, что они не изменят своего отношения ко мне.

V

Никто за мной не приходил.

Прошел один день, за ним пролетел еще один, а потом еще и еще. Ни мама, ни папа не появлялись. Вообще никаких людей в округе не было. Надежда на то, что меня найдут, исчезала, как цветочный узор на моем платье, которое все больше и больше покрывалось грязью.

Неудивительно, что в конце концов – мне сложно сказать, сколько времени прошло, – я вообще перестала надеяться, что меня спасут. Я начала сознательно пресекать любые мысли о доме, сосредоточившись на выживании в условиях джунглей.

Казалось, что каждый новый день, как капля воды, похож на предыдущий. Джунгли просыпались с восходом солнца. Солнечные лучи падали на землю, и вверх к кронам деревьев поднимались облака пахучего пара. Я внимательно следила за обезьянами, держась на уважительном расстоянии, чтобы никого случайно не задеть и не разозлить. Обезьяны шли на поиски еды, и я шла за ними. Так продолжалось до захода солнца, когда ночь накрывала лес. Я находила укромное местечко для сна и засыпала.

Так и протекала моя жизнь. Впрочем, не всегда. Помню, как однажды, совершенно без предупреждения (часто я не видела неба над головой, потому что оно было закрыто листвой), небеса разверзлись, и дождь потопом обрушился на землю. Я, конечно же, видела дождь и раньше, но в джунглях это природное явление переживалось совсем по-другому. Капли выбивали барабанную дробь на листьях и гулко разбивались о землю. Дождь в джунглях был таким сильным и громким, что заглушал все остальные звуки. Он смывал грязь с моего тела и спутанных волос. Я с наслаждением пила дождевую воду из образовавшихся луж. В очищающей и мощной силе дождя было что-то волшебное.

Кроме смены дня и ночи, а также периодических ливней у меня не было никаких вех, с помощью которых я могла бы следить за течением времени. Часы незаметно превращались в дни, а дни – в недели. Больше всего из того периода мне запомнилось чувство огромного, всепоглощающего одиночества, которое, надеюсь, мне больше не придется испытать в этой жизни. Обезьяны были, пожалуй, единственными животными, которых я не боялась, и поэтому держалась поближе к ним. Мне казалось, что я нравлюсь им, поэтому решила познакомиться с ними поближе.

Я не просто рассматривала их, но и слушала. Обезьяны общались между собой при помощи самых разных звуков. Я истосковалась по человеческому общению (и по звуку человеческих голосов), поэтому начала внимательно прислушиваться к «разговорам» обезьян.

У меня было огромное желание говорить и общаться. Я начала воспроизводить звуки, которые издавали обезьяны, для развлечения и чтобы слышать свой голос. Одна или несколько обезьян сразу отреагировали на то, что я «сказала», и у нас завязалась «беседа». Я очень обрадовалась. Это означало, что обезьяны обратили на меня внимание. Я стала имитировать производимые обезьянами звуки, стараясь делать это максимально похоже на то, как «говорят» они.

Обезьяний язык не только невозможно изобразить с помощью букв, но и довольно сложно воспроизвести фонетически. Даже моим высоким детским голосом я не могла повторить некоторые звуки. Одним из первых звуков, который я «осилила», был сигнал тревоги и предупреждения об опасности – громкий, резкий, гортанный. Обезьяны постоянно были начеку, следили за происходящим вокруг и сообщали друг другу, кто появляется или уходит с их территории. Сигнал об опасности сопровождался особым выражением мордочки и определенной позой. Перед тем как его издать, обезьяны широко раскрывали рот и вставали на задние лапы, почти на цыпочки. Потом, оценивая степень угрозы, они начинали издавать ряд повторяющихся низких звуков, которые означали, что они пытаются понять, насколько опасно то или иное событие. Увидев чужака, намерения которого казались враждебными, животные начинали визжать, подняв кверху передние лапы и раскачивая ими над головой. Так же, как люди, и особенно дети, чем больше обезьяны были испуганы, тем громче кричали.

Если опасность была совсем рядом, крик обезьян становился резким и высоким. Он обычно сопровождался ударами передних лап по земле. Когда такой крик поднимала одна обезьяна, к ней присоединялись все остальные, и стая быстро забиралась повыше на деревья. Я оставалась на земле и начинала метаться в поисках места, где можно спрятаться.

Впрочем, через некоторое время я поняла, что не стоит паниковать каждый раз, услышав эти звуки. Детеныши часто выкрикивали сигналы тревоги просто для развлечения. Когда «тревогу» поднимали малыши, взрослые обычно не обращали на нее внимания. Это была игра, которая мне в начальный период жизни с обезьянами даже доставляла удовольствие.

Наверное, мне было бы не так весело, если бы я тогда знала, что проведу с обезьянами столько времени, что успею выучить все их сигналы и звуки. Вероятно, я бы впала в глубокую депрессию. Но этого, слава богу, не произошло.

После моего ночного столкновения со змеей мне больше не хотелось переживать подобные неожиданности. Но, прожив некоторое время в джунглях, я поняла, что змеи – одни из самых безобидных существ. Сперва я боялась змей и считала, что они хотят меня съесть или укусить, но потом поняла, что это совсем не так. Змеи не любили быть на виду и старательно прятались. Они маскировались на земле, пытаясь слиться с листвой, корой и ветками. Казалось, они боятся даже больше, чем я. Они начинали паниковать и прятаться от малейшего звука. От обезьян я научилась свистеть при виде змеи, что неизменно заставляло их уползать куда подальше.

Мохнатые пауки, хоть и достигали порой гигантских размеров, тоже оказались довольно безобидными существами. Если бы я увидела огромного паука у себя в комнате, я бы расплакалась и в ужасе убежала, но пауки в джунглях были мирными и даже милыми. Мне нравилось часами наблюдать за ними и все время хотелось погладить их шелковистые ножки или тельце. При малейшей опасности пауки прятались в свои норки или укрытия, откуда высовывались только их глаза-бусинки, выражение которых, казалось, было умоляющим. Пауки словно говорили: «Пожалуйста, не трогай меня!» В общем, пауки мне очень нравились. Я и по сей день с большой любовью отношусь к ним.

Правда, пауки умели за себя постоять. Вскоре я поняла, что они вовсе не беззащитные и не стоит их дразнить и задирать.

Я была любопытным ребенком и могла часами их изучать. Если внимательно следить за поведением пауков, можно было понять, где у каждого из них «домик». Пауки не любили, когда их беспокоили. Иногда они залезали в свои домики, закрывали вход пленкой и подолгу не выходили. Мне надоедало их бездействие, я брала палочку и снимала пленку. Это паукам очень не нравилось. Они в гневе выскакивали наружу, чтобы понять, кто там ломает их дверь, и начинали трясти своими мохнатыми тельцами, как это делают собаки. Однажды я заметила, что после этого в воздухе появилось маленькое облачко испарений или капель. Оно состояло из мельчайших частиц, похожих на пыль. Эта «пыль» раздражала кожу, и когда она попадала на мои руки, они долго и больно чесались.

Некоторые вещи, которые я поняла в то время, касались не только жизни джунглей, но и меня самой, точнее, того, как я должна ухаживать за собой и своим телом. Я была маленьким ребенком. Я привыкла к тому, что мама помогала мне одеться и раздеться, мыла и причесывала мне волосы.

Понятное дело, что мамы в джунглях не было. Мое красивое платьице быстро превратилось в грязную тряпку. Через несколько дней мне пришлось выбросить трусы, потому что их резинка ослабла и они постоянно спадали. Я не страдала от того, что не расчесывала волосы и не мылась, но мне надо было вытирать себе попу.

Я обратила внимание на то, как обезьяны решали вопрос личной гигиены. Конечно, они писали и какали где им заблагорассудится. Сидящая на дереве обезьяна могла спокойно покакать оттуда. Однажды я увидела, как фекалии обезьяны упали на большое семейство грибов, которые, наподобие «дедушкиного табака», выпустили облако спор, словно показывая, как им это надоело.

Если обезьяны находились на земле, то они зарывали свои экскременты в землю или накрывали мхом и листьями. Кроме этого я заметила, что они – правда, далеко не всегда – вытирают попу, елозя по земле или мху, или очищают ее мхом, растущим на древесном стволе.

Сначала я подтиралась своей одеждой. Потом когда она превратилась в грязные тряпки, я использовала для этих целей сухие листья. Беря пример с обезьян, я попробовала вытираться горсткой мха. Это оказалось гораздо приятнее, потому что мох мягкий и влажный.

Все остальные части моего тела становились все грязнее и грязнее. Я постоянно чесалась. В моих волосах поселилось много насекомых и других существ. На коже появились порезы.

Джунгли были очень красивыми, но грязными. Вокруг постоянно жужжала масса мух. Мухи в джунглях были сине-зеленые и блестящие, как драгоценные камни, и собирались они над кучками фекалий. Мухи постоянно вились и вокруг меня, и этот факт меня крайне расстраивал, заставляя задуматься, что пахну я, судя по всему, не лучше, чем экскременты животных.

На моем теле жило огромное количество вшей, жуков и других насекомых. На коже появились небольшие белые червяки, вызывавшие зуд.

В первое время меня это ужасно раздражало. Я часто плакала от отчаяния и от того, что не знала, как избавиться от боли и дискомфорта. Насекомые были везде. Как только я переставала двигаться, они накатывались на меня волнами. Особенно мне досаждали жуки-скарабеи и мелкие коричневые тараканы, которых в Латинской Америке называют cucaron. Они спокойно исследовали все части моего тела, словно я была деревом или камнем. Я боялась, что меня захлестнут и погребут под собой волны насекомых.

Мои волосы также были в плачевном состоянии – немытые, спутанные, полные самых разных насекомых. С каждым днем кожа головы чесалась все сильнее, а сами волосы превратились в спутанные космы.

Обезьяны регулярно исследовали мех друг друга и выбирали из него незваных посетителей. Я с завистью смотрела, как они ухаживают друг за другом, и мечтала, чтобы они очистили от насекомых мои волосы и тело. Но пока этого не происходило. Стая позволила мне находиться рядом, но все еще не подпускала слишком близко.

Я поставила перед собой цель научиться лазать по деревьям, чтобы быть ближе к их семье. Я все реже вспоминала своих родителей, и мне хотелось лучше узнать обезьян, рядом с которыми я существовала и от которых во многом зависела моя жизнь. Теперь я спала в расщелине толстого древесного ствола и от этого чувствовала себя спокойнее. Но обезьяны на верхушках деревьев все равно были в большей безопасности, чем я на земле, и мне ужасно хотелось быть с ними.

Но лазать по деревьям оказалось так же сложно, как разбивать некоторые бразильские орехи[4]4   Американский, или бразильский, орех.

[Закрыть]

, которые обезьяны роняли сверху. Легче всего было добраться до ядра тех, что сами раскололись от удара о землю. Многие орехи было практически невозможно разбить, как бы я ни старалась это сделать, заложив орех в углубление и долго колотя по нему камнем.

Крупные и неприступные деревья в джунглях были огромными – от двух до почти трех метров в диаметре. Их гладкие прямые стволы поднимались высоко в небо, теряясь в идущем от земли паре. Если я смотрела на них, у меня начинала кружиться голова. Даже ветки на стволах, опираясь на которые я могла бы взобраться наверх, начинали расти не вблизи земли, а довольно высоко над головой.

Но в джунглях росли не только деревья-великаны. Здесь было много относительно низких деревьев с бананами и других, с красивыми пахучими цветами, – как я узнала позже, они называются орхидеями. Эти деревья были увиты плющом, покрыты темным мягким мхом и папоротником.

Я мечтала, как в один прекрасный день смогу забраться на более низкие деревья, а с них – на высокие бразильские орехи, чтобы присоединиться к обезьянам в древесных кронах. До осуществления этой мечты прошло много месяцев, но, обучаясь лазать по деревьям, я сделала одно важное открытие.

После дождя взбираться на дерево было особенно сложно. Лианы и ветки были скользкими, подниматься было тяжело. Цепляясь за лианы, корни и ветки, я вскарабкалась на высоту трех метров. Впереди меня ожидал гладкий и уходящий ввысь ствол большого дерева.

Я боялась спускаться вниз не меньше, чем лезть вверх, поэтому решила попытать счастья и продолжать восхождение. Но меня подвело то, что деревья были мокрыми. Я оперлась ногой на ветку, поскользнулась и с громким криком полетела вниз.

Меня спас густой подлесок – ветви, листва и лианы, которые уменьшили скорость падения и смягчили удар. Я лежала на земле и глотала слезы отчаяния, но вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания. Это был вход в туннель с отверстием, достаточно широким для меня. Мне показалось, что этим туннелем кто-то постоянно пользуется, потому что его стенки были ровными.

Вход оказался немного узким, но я смогла в него протиснуться. Я совершенно не испытывала страха. Внутри было сумеречно, а не черным-черно, потому что сквозь корни просачивалось достаточно света, чтобы видеть, куда я ползу. В туннеле я обнаружила ответвления. Это был настоящий подземный лабиринт.

Повернув за угол, я увидела перед собой одну из обезьян «моей» стаи. Она ползла мне навстречу, держа в лапах орех. Увидев меня, обезьяна свернула в ближайшее ответвление туннеля. За ней следовала другая (это были молодые особи, которые, очевидно, играли в «догонялки»).

Тогда меня осенило. Это обезьяны прорыли систему туннелей на своей территории, чтобы перемещаться под землей так же свободно, как в кронах деревьев. Я могла пользоваться туннелями для быстрого и безопасного передвижения по территории стаи. Я последовала за двумя обезьянам и вскоре очутилась на знакомой полянке. И почувствовала такую радость, какой еще не испытывала с тех пор, как попала в джунгли: будто я была ребенком, получившим много подарков на Рождество. Мне казалось, что я уже освоила все знания и умения, необходимые для выживания в джунглях. Однако события, которым было суждено вскоре произойти, показали, что это далеко не так.

Page 3

За всю мою жизнь в джунглях зеркальце было моей единственной собственностью. Обезьяны очень заинтересовались находкой, которой я уделяла так много внимания. Однако они быстро поняли, что зеркальце несъедобно (потому что за долгое время я его так и не съела), и перестали пытаться его у меня отобрать.

Ночью я хранила зеркальце под кроватью из мха, а днем носила его с собой. Это была единственная вещь, которой я владела, и я ее очень ценила.

Но однажды я его потеряла, чего следовало ожидать – ведь у меня не было карманов. Я уронила его вниз, перебираясь с ветки на ветку. К тому времени я очень привязалась к своему сокровищу. Долгие часы я исследовала участок земли, на который упало зеркальце, но так и не смогла его найти. Поиски я закончила, только когда поняла, что оно, скорее всего, упало в небольшой пруд, из которого я, при моей боязни воды, точно не могла его достать. Я надеялась, что вода в пруду высохнет, но этого не произошло, и мне пришлось примириться с потерей своего сокровища.

Я долго страдала от того, что потеряла зеркальце. Благодаря ему я уже ощущала себя не такой, как обезьяны. Без отражения, которое, стало моим другом, я чувствовала себя очень одиноко. Когда я смотрелась в зеркальце, мне казалось, что я не одна.

Я знала, что джунгли гораздо больше, чем территория «моей» стаи. О том, что за ее пределами кипит жизнь, напоминали периодические набеги обезьян-чужаков. Иногда, когда я играла в кронах высоких деревьев, ветер доносил до меня незнакомые звуки. Я росла и становилась сильнее. Вместе с силой у меня появились смелость и желание исследовать новые земли.

Сперва я не уходила далеко. Как я поняла, все джунгли были поделены на районы, в которых обитали разные виды животных. Они не смешивались, а держались обособленно и всеми силами защищали свою территорию. Были территории, заселенные главным образом туканами, попугаями или каким-то кошачьим семейством. Точно не могу сказать, какой вид кошек там жил, потому что я видела их мельком – они были большими, и я решила не подходить к ним близко.

С верхушек деревьев я увидела, что в джунглях протекала река. Эту серебряную извилистую ленту среди изумрудного лесного массива можно было разглядеть только из определенного места. Я подолгу наблюдала за ней. Я не любила воду и боялась ее, но меня тянуло к этой могучей реке, которая так отличалась от привычного мне леса.

Река была территорией кайманов. Я не испытывала желания познакомиться с ними поближе. Даже издалека они казались зловещими и холодными, и было видно, как много у них острых зубов.

Кайманы поджидали, пока стадо животных придет на водопой, а потом стремительно хватали добычу. Я не могла рассмотреть подробности схватки, потому что борьба с попавшей в воду жертвой всегда сопровождалась массой брызг.

Когда я в первый раз увидела, как кайман охотится и убивает, его жертвой стало не животное, а большая и некрасивая птица (потом я поняла, что это был какой-то стервятник). Она прилетела напиться воды и не заметила, что ее подкарауливает кайман. То, что произошло, поразило меня своей быстротой и жестокостью. Кайман проглотил добычу, всего три раза щелкнув челюстями.

Обходя стороной реку, я начала исследовать территории, прилегающие к местообитанию «моей» стаи, чтобы найти что-то новое. Мне было интересно все вокруг. Я находилась в постоянном поиске дерева, на которое еще не залезала, нового открывающегося вида или хотя бы удачного ракурса, чтобы взглянуть на знакомое с другой стороны. Я думала, что, возможно, найду новое сокровище вместо потерянного зеркальца или, может быть, хорошую «делянку» экзотических фруктов.

Иногда я поворачивала назад, потому что на земле появлялось много сухой и острой листвы. Из некоторых мест я в ужасе убегала, чтобы снова оказаться на территории стаи. Но меня все время тянуло в путь. И в один прекрасный день я двинулась в совершенно незнакомом направлении.

Все утро я шла и добралась до мест, в которых никогда не бывала. Я уже не слышала крики «моей» стаи обезьян, но еще не окончательно потерялась, чтобы не найти дорогу назад.

Здесь росло высокое красивое дерево, которое как бы приглашало на него забраться. Дерево поднималось выше среднего уровня джунглей, и с его верхушки открывался хороший обзор. Я сидела, обдуваемая холодным свежим ветерком. Вокруг меня кружили и пели зеленые, синие и красные птицы.

Потом я погуляла по земле и залезла еще на пару разных деревьев. В конце концов я нашла отличное место на дереве, где от ствола отходил толстый сук, устроилась там поудобнее и начала наблюдать за жизнью птиц и насекомых вокруг меня, а также за тем, что происходило внизу.

Именно здесь я увидела то, что изменило мою жизнь, хотя в то время я об этом не догадывалась. На земле мелькнули чьи-то ноги, непохожие на лапы обезьян. Они были длинными, прямыми и, насколько я могла разглядеть сквозь листву и ветки, безволосыми.

Во мне проснулось любопытство, и я пересела, чтобы получше их рассмотреть. Я увидела существо, которое шло на этих ногах, и смогла оценить его рост. Это было крупное животное, размером гораздо больше обезьяны. Даже больше дикого кабана, которого я старалась избегать. И оно передвигалась на двух задних лапах!

У меня появилось чувство, что это животное очень похоже на меня. Его ноги двигались точно так же, как двигались бы мои, если бы я не ходила на четвереньках. Казалось, существо что-то искало. Оно останавливалось и рассматривало кусты, после чего, неудовлетворенное, шло дальше. Существо казалось усталым и нездоровым. Иногда его поведение напоминало мне Дедушку, хотя оно выглядело гораздо моложе. У него был большой живот, за который оно все время держалось. При этом существо вело себя так, будто тащит что-то тяжелое. Может быть, его отравили, как однажды отравилась я? Быть может, оно скоро умрет?

Я смотрела на незнакомое животное как завороженная. Все происходящее казалось мне крайне странным и интересным. Я рассматривала существо и удивлялась его странной походке, поведению, одежде (хотя к тому времени я забыла, что такое одежда), которая была подвязана, насколько я могла видеть, лозой. Меня удивило, что на шее существа висела нитка, на которой было нанизано что-то похожее на ягоды.

Существо исчезло из моего поля зрения, я быстро и тихо слезла с дерева и последовала за ним на безопасном расстоянии. Я не хотела, чтобы меня заметили или услышали.

Однако существо не собиралось далеко уходить. Оно продолжало исследовать кусты и наконец нашло те, что его устраивали. Оно встало на четвереньки и заползло в кусты. Птицы, сидевшие на ветках куста, испугались и улетели. Звуки хлопающих крыльев быстро заглушил новый звук.

Никогда я не слышала, чтобы животное в джунглях так странно кричало. В этом крике смешались стон, плач, вой и рев одновременно. Он был совершенно не похож на звуки, которые издавали обезьяны.

Я не знала, что делать. Что же происходило в кустах? У меня возникли противоречивые чувства: я хотела выйти из укрытия, чтобы понять, что случилось, но боялась, что меня заметят.

Крики неожиданно прекратились. Я не знаю, сколько времени прошло – несколько минут или несколько часов. То, что я потом увидела, поразило меня до глубины души и заставило забыть обо всем остальном. Существо оказалось самкой, у которой только что родился детеныш.

Раскрыв рот, я с изумлением наблюдала, как она вышла из кустов с плачущим младенцем в руках. Ребенок был завернут в ткань грязно-белого цвета, грубую на вид. Из нее высовывалась красноватая сморщенная головка.

По нежному выражению лица и движениям матери я поняла, что она будет заботиться о своем ребенке и любить его. Я была потрясена. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы меня любили и обо мне заботились так же, как о ребенке, который только что родился.

Молодая мать пошла обратно. Ее тело выпрямилось, походка изменилась – она стала держаться прямо. Я не хотела потерять ее из вида и слезла с дерева так быстро, что поцарапала себе о кору живот.

Прежде чем последовать за женщиной, я решила проверить, не оставила ли она что-нибудь в кустах. Вдруг там есть еще детеныши? Я быстро протиснулась между ветвями и оказалась в кустах, где только что произошли роды. Там царил полумрак, и никаких других младенцев я не обнаружила. На земле была лужа липкой жидкости, очень похожей на кровь. В то время я еще не знала, как рождаются дети. У обезьян самки уходили рожать в укромное место и возвращались в стаю уже с детенышем. Так что до того момента я никогда не наблюдала процесс родов. Однако я была уверена, что родившийся младенец и его мать не были обезьянами. Они были очень похожи на меня.

Иногда я вспоминаю мое зеркальце и думаю о том, что бы произошло, если бы я его не нашла и не увидела свое отражение. Смогла бы я тогда понять, что мать и ее ребенок – такие же, как и я? Не знаю. В любом случае благодаря зеркальцу я увидела свое отражение, поняла, что мать и ребенок на меня похожи, и решила во что бы то ни стало узнать, где и как она живет.

Я услышала плач ребенка и бросилась в погоню.

X

К тому времени я была сильной и умела пользоваться системой подземных ходов, которую прорыли обезьяны. Я находилась на чужой территории, но принципы построения туннелей везде были одинаковыми. Иногда они уводили меня в сторону, но я залезала на деревья и проверяла, где находится женщина.

С каждым шагом я удалялась от знакомых мест. Любопытство оказалось сильнее страха потеряться. Окружающая местность изменилась. Деревьев стало меньше, а расстояние между ними – больше, подлесок редел, часто встречались поляны, а земля стала светлее и более песчаной.

Женщина с ребенком были так близко, что мне хотелось их окликнуть, обратить на себя внимание. Во мне проснулось то, что давно и крепко спало. Возможно, эти объяснения покажутся надуманными, но я вдруг ужасно захотела, чтобы она полюбила меня так же, как своего ребенка. Жизнь в джунглях приучила меня быть очень осторожной, всего бояться и относиться с недоверием ко всему новому. И все же меня притягивало к той женщине, словно магнитом.

Пока я раздумывала, женщина исчезла. Она вошла в проем между неестественно выглядящей оградой из поставленных в ряд стволов деревьев. Я подбежала и остановилась у ограды. Инстинкт подсказывал мне, что внутрь заходить не стоит.

Я спряталась в кустах и, раздвинув листву, изучала место, в котором скрылась женщина. Я испытывала странные чувства: я ничего не узнавала, но из глубин памяти всплывали смутные картины – как будто я уже видела что-то подобное. На сердце было неспокойно.

Не знаю, сколько мне в то время было лет. Скорее всего, я прожила среди обезьян уже три года. Сейчас, много десятилетий спустя, я позабыла все, связанное с моей прошлой жизнью до джунглей, но тогда я, кажется, еще что-то помнила. Во всяком случае, я поняла, что существа, живущие за оградой, – мои собратья, хотя их дома были не очень похожи на тот, в котором когда-то жила я.

За оградой было три хижины, сделанные из стволов деревьев, связанных между собой лианами. Они были большими и округлыми, с крышами из длинных листьев, с дверными проемами, но без окон. Между деревьями тянулись лианы с пришитыми к ним большими кусками материи. Я вдруг поняла, что это гамаки. Я помнила, что такое гамаки! Это лежанки, где люди отдыхают, наподобие «гнезд», которые обезьяны делают на деревьях. В одном гамаке лежал мужчина. Гамак слегка раскачивался, мужчина, скорее всего, спал.

Мужчины за оградой выглядели огромными и страшными. Я привыкла к размерам обезьян, а они оказались гораздо больше самой крупной обезьяны. Если женщина, за которой я сюда пришла, показалась мне большой, то мужчины были просто гигантами. Я пригнулась, чтобы они меня не заметили, но не испытывала страха, потому что в глубине души понимала, что они из моего племени или стаи.

На участке за частоколом находилось несколько женщин без одежды. На их шеях были нитки с нанизанными на них, как мне казалось, ягодами. Только потом я поняла, что это разноцветные бусины, а то, что у женщин надето на шее, называется ожерельем. Тогда я не смогла вспомнить это слово, но помнила ожерелья по жизни до джунглей. Я с интересом рассматривала людей, слушала новые звуки и вдыхала новые запахи.

Женщины с ребенком не было видно, и я решила, что она зашла в одну из хижин. За хижинами начинался берег реки. Вода в ней была коричневого цвета и текла медленно. Была ли это та самая река, которую я видела с вершин деревьев? И если это она, то боятся ли люди кайманов?

Однако люди находились на берегу, поэтому я решила, что опасные кайманы, видимо, здесь не обитают. У кромки воды лежало два длинных перевернутых предмета, выдолбленных из древесных стволов. Они казались мне знакомыми, и я напрягла память – да, это лодки!

Значит, на лодках люди плавали по реке. Интересно зачем? Может быть, они ловили рыбу? Или искали новые территории? Или, может быть, хотели выбраться из джунглей? Я задумалась о том, что, может быть, при помощи этих людей мне удастся вернуться домой. Моя душа заболела от нахлынувших воспоминаний. Ясно, что люди, которых я видела, были семьей. Человеческой семьей. И значит, я тоже была человеком.

Весь день я рассматривала лагерь людей и то, что в нем происходило. Я нашла несколько точек обзора, незаметно пробираясь среди низкой растительности. Я смотрела на людей и не могла оторваться, но сама старалась не показываться. Я не боялась ни детей, ни женщин, но мужчины казались мне большими и страшными. Вероятно, я не забыла, что в джунглях меня оставили двое мужчин.

Я перенеслась, казалось, в совершенно другой мир. Интересно, зачем эти люди нарисовали красками на лицах какие-то узоры? Зачем они терли куски ткани о камни? Зачем собирали воду в больших зеленых цистернах? Почему только у детей были зубы, а у взрослых не было? Так же, как я смотрела и училась, попав в джунгли, я пыталась понять тех, кто, судя по всему, был одного со мной рода или племени.

Больше всего мне нравились дети. Мне очень хотелось выйти и поиграть с ними.

Хотя их кожа была темнее моей, они выглядели гораздо чище, чем я. Их поведение походило на повадки молодых обезьян. Они боролись, играли и издавали радостные звуки. Голоса детей напомнили мне о далекой жизни до джунглей и о том, что совсем недавно я слышала их с деревьев. Тогда мне казалось, что это другая стая обезьян.

Взрослые оказались на удивление молчаливыми. В отличие от обезьян, они не общались ни между собой, ни с детьми.

Уйти от лагеря меня заставило чувство голода – я не ела с утра. Интересно, подумала я, что едят эти люди? В лагере я заметила много незнакомых мне фруктов, лежавших в разных емкостях, но никто их не ел. Чем же они питались? Может быть, рыбой из реки? Над лагерем носились странные запахи. Солнце садилось, и я решила перед уходом осмотреть лагерь с другой стороны, где еще не была.

Я вышла на хорошо протоптанную тропинку, которая вела куда-то от лагеря, и увидела, что над деревьями поднимается облако серого дыма с тем самым странным запахом. Опасаясь встретить больших людей-мужчин, я с опаской пошла по тропинке. Она вывела меня на небольшую поляну, утоптанную человеческими ногами. В середине поляны горело два костра. Понять, что это огонь, мне помогла не память, а скорее инстинкт. Я вспомнила, что огня стоит остерегаться.

На ближайшем ко мне костре лежал тонкий блестящий лист, а на нем стояла емкость, сделанная из того же материала. Я осторожно приблизилась, ощущая жар костра, и увидела, что в круглом контейнере бурлит вода, а в ней – какие-то похожие на корневища плоды. Я понюхала пар и наморщила нос. Запах показался мне таким неприятным, что меня чуть не стошнило.

Поверх второго костра были крест-накрест положены палки. Я поднесла руку к огню, поражаясь, какой он горячий. Передо мной было словно маленькое солнце, только тепло шло не сверху вниз, а снизу вверх. Удивительно.

Я не нашла никакой еды и уже собиралась уходить, когда услышала звуки человеческих голосов с другой стороны поляны. Я пересекла поляну, радуясь тому, что на земле нет сучков и листьев, которые звуком могли бы выдать меня.

Сквозь подлесок я разглядела двух мужчин, сидевших на корточках у основания большого дерева. Они поставили, как я предположила, ловушку – ящик из палок, связанных между собой крест-накрест. Изнутри выходила лоза лианы, которой они помахивали у основания дерева, пытаясь кого-то заманить. Солнце опускалось все ниже, но я хотела увидеть, кого эти люди ловят. Наконец в наступившей темноте у основания дерева появился огромный мохнатый паук.

Я привыкла к паукам и сама с ними играла. Но этот паук был очень большим, я ни разу таких не видела – больше ладони мужчины. Он выполз из своего укрытия, следуя за лозой, зашел в ловушку, в руках одного из мужчин молнией блеснул нож, и паука не стало.

Мужчины переложили мертвого паука в холщовый мешок, в котором, судя по всему, было уже несколько убитых пауков. Стало совсем темно, и я поняла, что охота закончилась.

Вернувшись к кострам, мужчины вынули из мешка несколько пауков приблизительно одинакового размера и начали с ними что-то делать. Потом я узнала, что они отцеживали яд, собирая его в небольшой сосуд, сделанный из кокосового ореха.

Закончив с пауками и парой змей, которые были у них в мешке, мужчины завернули их по отдельности в листья банана, нанизали на палочки и положили на железную решетку над огнем.

Я внимательно наблюдала за их действиями и очень обрадовалась, что мужчины решили что-то пожарить, потому что была очень голодна. Потом они встали и куда-то ушли – продолжать охоту или рассказать о своих успехах другим, не знаю. Главное – они исчезли, и я могла украсть и попробовать их еду.

Я подождала, но мужчины не возвращались. Я подбежала к костру и сняла с решетки один из кульков.

Мои ладони обжег жар. Кулек оказался таким горячим, что я едва не выронила его и начала перебрасывать из одной руки в другую. Я повернулась, чтобы убежать в лес, но остановилась как вкопанная. Передо мной стояло три ребенка, которые внимательно смотрели на меня своими черными глазами.

Я стремительно бросилась в сторону леса. Они не стали меня преследовать. Видимо, их не очень волновало, что я украла их ужин. Я остановилась послушать, не бегут ли за мной, и мне показалось, что они смеются.

Бежала я долго и остановилась, чтобы попробовать содержимое кулька, которое к тому времени должно было остыть. Я вынула палочки из банановых листьев и сняла листья. То, что было под ними, не показалось мне аппетитным, да и запах у этого блюда был омерзительный. Я не решилась его есть.

Кто знает, может быть, мужчины готовили еще что-то, что пришлось бы мне по вкусу, но я больше не хотела рисковать и направилась через джунгли на территорию моей стаи.

Я была уверена, что еще вернусь к лагерю людей.

XI

Теперь я часто появлялась возле лагеря индейцев, хотя он находился довольно далеко. Часами я сидела в укрытии, наблюдая за людьми. Я всасывала новую информацию, как губка.

Особенно меня интересовало, что люди ели. Мой первый опыт с украденным жареным пауком оказался неудачным, но я подозревала, что это не единственное их блюдо. Со временем мне удалось многое попробовать.

Муравьи оказались хрустящими и вкусными, а блестящие коричневые жуки, названия которых я не знаю, понравились мне гораздо меньше. Снаружи эти жуки выглядели вполне аппетитно, но внутри были сырыми и омерзительными. Очень вкусным было мясо без кожи – возможно, фазанье. Иногда в мясе, которое мне удавалось украсть, попадалось много мелких костей – вероятно, это была змея. Я пробовала и рыбу, и других жареных пауков, которые оказались вполне съедобными. Потом я узнала, что люди этого племени регулярно убивали и ели обезьян, так что, увы, скорее всего, я тоже ела обезьянье мясо. Впрочем, я об этом не задумывалась. Я была голодна, а человеческая еда оказалась питательной и вкусной.

В то время я почти перестала добывать пищу в джунглях. В деревне индейцев всегда было много еды, которую удавалось взять, когда никто не смотрит.

Я даже попробовала алкоголь. Не представляю, из чего и как его делали, но в один прекрасный день я нашла глиняный кувшин с длинным узким горлышком и пробкой из банановых листьев. Запах содержимого показался мне резким, но в нем было что-то приятное. Мне очень хотелось пить, и я сделала несколько больших глотков. Острая и одновременно кислая на вкус жидкость обожгла мне горло. Тогда я пила только воду, и действие напитка, которое я ощутила через некоторое время, было удивительным. Я словно забыла, как надо ходить и вообще двигать руками и ногами. Я начала спотыкаться. По всему телу распространилось приятное тепло, и все кругом начало плыть. Ощущение мне понравилось, и я сделала еще пару глотков из кувшина, после чего начала хихикать без причины и уже совсем не могла двигаться.

На другой день я чувствовала головную боль и усталость. Больше я не пила алкоголь.

К лагерю индейцев меня привлекала не только еда. Я уже упоминала странное чувство, которое у меня возникло при виде матери и новорожденного. Я хотела побольше узнать о человеческих семьях, об их отношениях и обычаях.

Индейцы того племени практически не носили одежды. В джунглях было всегда жарко, поэтому в одежде не было особой необходимости. Мужчины и женщины носили набедренные повязки. Только на одной женщине, той, что родила в джунглях ребенка, я видела платье. Меня удивляло то, что у взрослых не было зубов. Часть того, что я видела в лагере, казалось мне знакомым, но многое было совершенно чуждо и непонятно.

У людей и животных много общего. Наблюдая за детьми, я заметила, что они играли в знакомые мне игры – например, дразнили бедных мохнатых пауков. Но в отличие от обезьян, которые просто сидели, спали или ковырялись в мехе друг друга, женщины в деревне все время работали. Они собирали лианы и ветки и плели корзины для хранения фруктов. Они связывали стебли и листья бамбука, чтобы покрыть крыши хижин. Кроме этого они плели из бамбука и лиан циновки, которые использовались в виде ковров, перегородок и стен в хижинах.

Мужчины тоже без дела не сидели. Постепенно я поняла, что между мужчинами и женщинами существует разделение труда. Женщины занимались лагерем и детьми, убирали и готовили, а мужчины плавали на лодках, изготовляли катапульты, луки, стрелы и отравленные дротики. У них было самое разное оружие, и они знали много способов убивать.

От людей я узнала, как еще можно забираться на деревья. Ноги под щиколотками связывали толстой веревкой. Она натягивалась и цеплялась за ствол, и забираться на дерево становилось проще.

Мне очень понравилось, как они используют стержень кукурузного початка. По примеру обезьян я вытирала попу мхом. Однажды я заметила, что ребенок зашел в кусты, покакал и вытер попу объеденным стержнем кукурузы. С тех пор я начала делать так же.

Проходили дни, а за ними недели. Я возвращалась к обезьянам на ночь, а все дни проводила около людей. Я забиралась на высокое дерево и с него наблюдала за тем, что происходило в лагере. Чем дальше, тем больше я убеждалась, что это люди из моего племени или народа, что мне нужно к ним прийти и они меня примут.

Однако страх – сильное чувство, и он мешал мне показаться людям на глаза. Я долго жила с животными и знала, чего можно от них ожидать. От времени, когда я жила среди людей, у меня остались лишь отрывочные воспоминания. Кроме того, я помнила, что именно люди украли меня и бросили на произвол судьбы в джунглях. Тех, кто это сделал, не волновало, умру я или выживу. Могла ли я после этого рассчитывать, что люди в лагере примут меня как свою и будут ко мне хорошо относиться?

Время шло, и я все чаще и чаще вспоминала свою человеческую жизнь. Я была заворожена тем, что видела: играющие дети, горящий костер, семья, которая собиралась вокруг огня. «Как было бы здорово быть среди этих детей», – думала я, сидя на дереве и мечтая о том, как сложилась бы моя жизнь в лагере.

Не могу сказать, чем тот день отличался от остальных, и не знаю, откуда во мне появилась смелость. Может быть, мне просто надоело смотреть на людей со стороны и никак не участвовать в их жизни. Я решила найти ту женщину, которая родила в джунглях ребенка, и попросить принять меня в человеческое племя.

Это произошло приблизительно в середине дня. Люди в лагере занимались своими делами. Если кто-то и заметил меня, то не подал вида. А может быть, я сама так сконцентрировалась на своей задаче, что не видела ничего и никого вокруг.

Я вышла из кустов и пошла по протоптанной тропинке. Мне стало неуютно от того, что я нахожусь на открытом пространстве. Я бросилась к ограде, забежала внутрь и спряталась в одной из хижин.

Там было темно и интересно. Стояло несколько удобных на вид кроватей из бамбука и травы, а на полу лежали циновки с узорами и без них. На стенах висели связки бананов и фруктов, некоторые из них я в джунглях не встречала. Интересно, где люди их брали? Между столбами посреди хижины висело несколько гамаков, а на полу рядом с ними лежали корзины и стояли глиняные кувшины.

В хижине никого не было, и я посмотрела через открытую дверь во двор, где стоял огромный чан с водой. Он был широким в основании и сужался кверху. Отверстие наверху было достаточно широким, чтобы зачерпнуть воду половинкой кокоса.

Вода не была речной. Видимо, ее сюда приносили в канистрах. Я видела, как люди носили по две канистры на шесте, который клали на плечи. Раньше, в прошлой жизни, я видела, как на коромысле носили воду в моей деревне. Я пробовала эту воду на вкус, и она мне понравилась.

Рядом с чаном стояла та самая женщина, которая уходила в джунгли рожать. Мое сердце учащенно забилось. Я решила, что это знак: я должна подойти к ней. Эта женщина – мать, и когда она посмотрит мне в глаза, то полюбит меня так же, как своего ребенка.

Все люди хотят, чтобы их любили. Обезьяны заботятся о своих детенышах, и я видела, что люди делают то же самое. Мне казалось, эта женщина поймет, как я хочу, чтобы меня любили и обо мне заботились.

Однако все произошло совсем не так. Женщина повернулась и увидела меня. В ее глазах был страх. Она попятилась, словно я вызывала у нее отвращение, будто я была чудовищем, а не человеком. Чем дольше она на меня смотрела, тем сильнее боялась. Она спотыкалась о лежавшие на земле предметы и кричала на меня. Я не понимала слов, но было ясно, что она не рада моему появлению.

Крики женщины привлекли внимание других людей. Рядом появился большой и сильный мужчина, и я сгорбилась, чтобы показать, что у меня нет никаких дурных намерений. На голове у мужчины была повязка с несколькими перьями. Одно перо было ярко-синим, другое ярко-зеленым. На его шее висело ожерелье, а на щеках проведены две полосы красного и черного цветов.

Я поняла, что он вождь. Я видела, как ведут себя вожаки стаи обезьян. В «моей» стае вожаком был не Дедушка – у него плохо действовала одна передняя лапа, поэтому он чаще всего сидел и смотрел, что происходит вокруг. Наш вожак был гораздо моложе. Он мог ломать самые толстые сучья, поэтому его уважали. Этот самец был наглым и сильным. Не могу сказать, что я его любила, но он был вожаком стаи, и с этим приходилось считаться.

Появившийся передо мной мужчина был похож на вожака, он был сильным и уверенным в себе. Он оглядел меня с ног до головы, понял, что я не представляю для него угрозы, и подошел ближе. Он сощурился, протянул руку и крепко схватил меня за плечо. Другой рукой он взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы лучше его рассмотреть.

Вожак был невозмутим. Если он и испытывал какие-то чувства от моего появления, он их не показал. Он долго рассматривал меня: раздвинул мне рот и изучил мои зубы, потом нагнул мне голову и осмотрел шею. Все это время он что-то говорил на языке, которого я не понимала. Потом вождь меня презрительно оттолкнул.

Я прекрасно поняла этот жест, которым часто пользовались обезьяны. Так большая и сильная обезьяна отталкивала маленькую и слабую, которая хотела у нее что-то украсть.

Мне стало больно. Почему он не дал мне хотя бы один шанс? Я попыталась жестами показать, что мне нужна еда и убежище. Но я использовала жесты обезьян, поэтому вождь не обратил на них внимания и с силой принялся выталкивать меня с территории лагеря.

Я не сдавалась. У них же было столько свободного места и еды! Мне нужно было совсем немного, и я могла приносить пользу. Но вождь неумолимо толкал меня к выходу. Вид у него был грозным, а руки сильными и мозолистыми. Он решил от меня избавиться и даже сделал жест, который я прекрасно поняла: пальцем провел у себя под подбородком у горла.

Я бегом бросилась из лагеря в джунгли, чувствуя себя униженной и отверженной. Я неслась без остановки, пока не достигла территории «моей» стаи. Я вернулась к своим дорогим обезьянам, которые хотя и не проявили большой радости при моем появлении, но, по крайней мере, не возражали против того, чтобы я жила рядом.

В тот день я получила очень важный урок, который не забыла и по сей день. Семья – это не те люди, которые на тебя похожи. Семья – это люди, которые тебя любят и ценят. Семьей может стать благотворительная организация, круг друзей или приемные родители. Дружба и уверенность, что тебя не подведут, гораздо важнее кровного родства.

Несколько дней я размышляла над тем, что произошло, и старалась избавиться от душевной боли. Я была человеком и членом человеческой стаи, но, несмотря на это, люди меня отвергли. Мне было больно и обидно. Как мне жить дальше, после того как люди от меня отвернулись? Я не могла найти ответа на этот вопрос, но твердо знала только то, что семья – это группа, которая тебя не бросит. Обезьяны меня не отвергли, хотя я и пыталась уйти от них. Я твердо решила, что перестану думать о людях и больше не буду искать с ними контакта. Моя семья – это обезьяны, а не люди.

Page 4

Я была уверена, что умираю.

Живот болел так, что я тихо плакала, свернувшись калачиком.

Сквозь пелену боли я пыталась вспомнить, что я съела и чем отравилась.

Тамаринд![5]5   Он же индийский финик.

[Закрыть]

За день до того, как у меня страшно заболел живот, я съела тамаринд. Это было одним из моих излюбленных лакомств. Стручки этого дерева по форме напоминали росший в моей прошлой жизни горох, но большего размера, темно-коричневые и ворсистые. В отличие от гороха, в котором ели семена-горошины, в тамаринде косточки выбрасывали, а ели коричневатую с прожилками массу, наполнявшую стручок внутри. Она была липкой и сладкой, как фиги.

Но тот тамаринд, которым я отравилась, был немного другим. В нем оказалось много маленьких зерен, размером с горошины, и по вкусу он был еще слаще, как финик.

Я не могла стоять и сидеть. Мускулы отказывались мне подчиняться. У меня кружилась голова, и я чувствовала, что конец близок. Я съела отравленный фрукт, очень похожий на тамаринд. За время жизни с обезьянами я узнала, что в джунглях иногда встречаются фрукты, очень похожие на съедобные, но немного другие. К этим на первый взгляд незначительным отличиям сводится вся разница между жизнью и смертью.

Я ужасно мучилась и сквозь застилающую глаза пелену заметила, что одна из обезьян спешит мне на помощь. Это была обезьяна-самец, которого я называла Дедушкой, потому что он был похож на настоящего дедушку. Он был старше большинства обезьян, двигался медленней, и в его шерсти было много седых волос, как у бабушек и дедушек, которых я помнила по своей прежней жизни среди людей. Он перенес травму лапы или плеча, поэтому скакал и прыгал по деревьям не так лихо, как другие члены стаи.

С самого начала Дедушка за мной присматривал, хотя я не думаю, что его сильно волновало мое состояние. В его отношении ко мне я не замечала особой теплоты. Может быть, он был холоден со мной потому, что не мог определиться, нравлюсь я ему или нет.

Я увидела, что Дедушка спрыгнул с ветки, на которой любил сидеть, и двинулся в мою сторону. Чего он хотел? Какие у него были планы в отношении меня? Мне было так плохо, что я не могла долго задумываться над этим вопросом. Я плакала, и у меня не оставалось сил на что-то другое.

Дедушка подошел ко мне, схватил за руку и принялся трясти и толкать меня, словно предлагая куда-то пойти.

Он вел себя уверенно и был крайне настойчив, и я не стала перечить его воле. Падая и вставая, ползком и на четвереньках я двинулась в ту сторону, куда он меня подталкивал, пробираясь сквозь колючие кусты. Неожиданно я оступилась и покатилась вниз по склону каменистого, заросшего мхом обрыва, после чего плюхнулась в небольшое озерцо. Оно было не больше трех метров в диаметре. С одной стороны озерца лежало несколько камней, на которые стекал небольшой водопад. Дедушка спустился по склону оврага и принялся толкать меня в сторону водопада. Я захныкала. Мне казалось, что со мной происходило самое плохое, что только может быть. Я всю жизнь, сколько себя помню, ненавидела воду. В то время я видела ее только в виде дождя и луж после него.

Но Дедушка не сдавался. Он был приблизительно моего роста, но сильнее меня. Он схватил меня за волосы и, казалось, хотел, чтобы я подставила голову под струю воды. Что он задумал? Он хотел поскорее утопить меня, чтобы я больше не мучилась? Видимо, он был уверен, что мой конец близок.

Я брыкалась и отбивалась, молотя руками и ногами по поверхности воды. И тут Дедушка рывком приподнял мое лицо и посмотрел мне в глаза.

Его взгляд был абсолютно спокоен. Он на меня не злился. Я ошиблась – он, видимо, хотел мне что-то сказать.

Не знаю, что тогда во мне произошло, но я ему поверила. Его уверенные движения и выражение его глаз сказали мне, что он хочет мне помочь. И тогда я сделала то, что он хотел. Я наклонила голову и начала пить из водопада. Я выпила сколько смогла.

Тогда Дедушка меня отпустил. Не теряя ни секунды, я вылезла на берег и в полном изнеможении свалилась лицом вниз.

Потом я начала кашлять. Кашель перешел в рвоту. Сперва меня вырвало водой, а потом полезло что-то кислое. Масса, которая выходила у меня изо рта, жгла кожу и особенно порезы, попадая на мои колени и руки.

Но Дедушка со мной еще не закончил. Как только меня престало рвать, он опять начал заталкивать меня в озерцо, в то место, где стекал второй, небольшой, водопадик.

На этот раз меня не надо было уговаривать. Я начала жадно пить из водопада. Мне было хорошо в воде, несмотря на то что пиявки стали приставать к моим ногам. У меня было ощущение, что вода не только приятно охлаждала, но и лечила меня. Постепенно рвотные позывы прошли.

Я не представляю, сколько времени я провела там в полусознательном состоянии, но в конце концов вылезла по склону вверх. Дедушка все это время просидел на берегу озерца. Он не двигался и смотрел на меня, не сводя глаз. Он встал вместе со мной, взбежал по склону и вернулся к своему любимому дереву.

Дедушка понимал, как мне можно помочь. И он мне помог. Я в этом совершенно убеждена.

Этот случай был для меня не просто очередным уроком выживания. С того момента отношение ко мне со стороны Дедушки сильно изменилось. Он начал меня выделять и всегда выступал моим защитником. Я чувствовала в нем друга. Он был готов поделиться со мной своей едой и провести сеанс груминга моих косматых волос, из которых вынимал аппетитных жучков и личинок и поедал их. Чувство одиночества постепенно оставляло меня. Иногда я еще плакала по ночам от горечи и печали, но такие истерики происходили все реже. Свернувшись клубочком в своем дупле-расщелине, я слушала болтовню обезьян над моей головой и незаметно сама превращалась в обезьяну.

VII

После моего отравления и Дедушкиной помощи обезьяны стали относиться ко мне иначе. Младшие брали пример со старших и тоже начали подходить ко мне, чтобы пообщаться и покопаться в моих волосах. Я превратилась в полноправного члена стаи.

Состав стаи постоянно менялся. Кто-то умирал, беременные самки исчезали, чтобы потом появиться с детенышами. Я подружилась с некоторыми членами стаи. Кроме Дедушки, это был энергичный Пятно, нежный и любящий Коричневый и застенчивая Белохвостка. Молодая Белохвостка меня очень полюбила. Она запрыгивала мне на плечи и обнимала за шею. Ей нравилось ездить у меня на спине.

Как вы понимаете, я не называла обезьян этими именами, а лишь отмечала про себя их отличительные черты. К тому времени я за ненадобностью практически забыла человеческий язык и как могла общалась на обезьяньем. Мне кажется, что даже про себя я перестала думать на человеческом языке. Главными в моей жизни были звуки и чувства. И, конечно, миссии или задачи – из них состояла моя жизнь. Самой главной задачей были поиски пищи. Нужно было искать и многое другое: компанию для общения, безопасное место для сна или укрытия от опасности. В сущности, у меня было всего две основные потребности: в еде и в удовлетворении собственного любопытства. Моя жизнь была проста и мало отличалась от жизни остальных обезьян.

Получив признание в стае, я поняла, что нужно все же научиться лазать по деревьям. Мне надоело проводить время в одиночестве на земле, пока обезьяны веселились и играли у меня над головой.

После того как я упала с дерева, я на некоторое время перестала даже пытаться научиться по ним лазать. Но мне очень хотелось подняться вверх, подальше от влажной земли, от которой шли испарения, и поближе к солнцу. Листва в джунглях была очень густой, и немного солнечных лучей доходило до земли. Несмотря на буйство красок в джунглях, иногда мне казалось, что я живу в черно-белом мире. Даже ярким днем большая часть поверхности находилась в сумерках, которые изредка пронизывали столбы света. От такого светового контраста у меня даже болели глаза.

Кроме этого я хотела подняться вверх, чтобы дышать свежим, а не застоявшимся воздухом с запахом прелости и гнили. На земле мне бесконечно досаждали насекомые. Я никогда раньше не предполагала, что их царство может оказаться таким разнообразным. Я успела к ним привыкнуть, но мне все равно очень хотелось быть от них подальше. Они прыгали, ползали, летали и кусались. В джунглях встречались жуки, похожие на миниатюрные летательные аппараты (сейчас я бы назвала их вертолетами). Их крылья крутились и жужжали, как лопасти, и при посадке они издавали особые звуки. В лесу жили синие жуки, зеленые жуки, жуки, которые были похожи на блестящие драгоценные камни, а также светлячки, которые очень радовали меня по ночам. Там были жуки, у которых на лбу, казалось, росли ножницы, а также несчетное количество ползающих, неприятных, мягких, как желе, похожих на червей личинок. Мне казалось, что не проходит и дня без того, чтобы я не открыла для себя новый вид жука или насекомого.

Еще в джунглях жило невероятное количество ярко окрашенных лягушек, жаб и ящериц. Я мечтала подняться вверх, подальше от этих лесных обитателей, роящихся и ползающих около всего мертвого и умирающего, и от постоянного запаха прелых листьев.

Несколько месяцев я училась забираться на низкорослые деревья. Я несколько раз за день падала. Иногда эти падения были достаточно болезненными, но я не сдавалась.

Я работала над техникой. У меня не было тех преимуществ, которыми обладали обезьяны, а именно – длинных лап, хвостов и необыкновенного чувства равновесия. Гладкие стволы бразильского ореха, у которых близко к земле не было никаких сучьев, оказались самыми сложными для покорения. Подняться вверх мне помогали свисающие лианы. На невысокие деревья я залезала, используя мускулы всего тела. Сперва я обхватывала ствол коленями и локтями, потом, упираясь в него вывернутыми ступнями, подтягивалась при помощи рук.

Через некоторое время мое тело закалилось, стало жилистым и поджарым. На руках и ногах появились мускулы, а кожа на ладонях, ступнях, локтях и коленях стала сухой и жесткой от постоянного контакта с древесной корой. От сухости эти места шелушились. Мне нравилось шелушить свою сухую кожу, и я могла проводить за этим занятием долгие часы.

Как я уже говорила, влезть на гладкое дерево бразильского ореха было совсем непросто. Я подолгу висела на стволе в поисках места, куда можно поставить ногу или ухватиться рукой. На деревья, покрытые лианами, забираться было гораздо проще, но с ними была другая проблема – лианы быстро умирали и в один прекрасный день просто падали на землю, поэтому лазать по таким деревьям было опасно.

Спускаться с гладких стволов было легче, чем на них залезать. Когда кожа на моих ступнях и ладонях задубела и стала жесткой, я просто ослабляла хватку и скользила вниз. Удар о насыщенную перегноем землю был мягким. Часто я сразу же начинала снова карабкаться вверх. Мне больше нравилось находиться в кронах деревьев, чем внизу, на земле.

Я никогда не забуду тот день, когда впервые добралась до кроны высокого дерева.

Вид, который открылся моему взору, был поистине захватывающим. Я была поражена, ведь я никогда раньше не видела ничего подобного. Меня ошеломили порывы прохладного воздуха. Я даже на какое-то время перестала дышать. Я привыкла, что надо мной нависали кроны деревьев, а здесь, наверху, небо было бескрайним. Я зажмурила глаза от яркого солнца, а когда снова открыла их, то вокруг меня были только верхушки деревьев и небо. Мне казалось, я видела все, что находилось на расстоянии в десятки километров.

Как высоко я забралась? На тридцать метров? Или, может быть, на шестьдесят? При взгляде вниз у меня кружилась голова, особенно когда ветер начинал раскачивать деревья. Я очутилась в другом, незнакомом мире, в котором было два цвета: ярко-синий цвет неба и зеленый, как брокколи, цвет листвы на верхушках деревьев.

Стая обезьян занималась своими делами, и никто не проявил интереса к тому, что я смогла вскарабкаться наверх. Я же, понятное дело, была на седьмом небе от счастья. Я оказалась там, где обезьянам нравилось бывать больше всего, и теперь понимала почему. Я словно купалась в море зеленых листьев, которые расстилались передо мной насколько видит глаз. Кроны деревьев иногда росли уступами, словно мягкие изумрудные ступеньки лестницы.

Я решила, что если сорвусь, то смогу зацепиться на растущие ниже сучья и ветки, и начала исследовать новую территорию. По пятам за мной шла Белохвостка. Я обратила внимание, что листья при близком рассмотрении оказались желто-зелеными. Возможно, на них оседала пыльца растущих наверху цветов, повернувших свои лепестки в сторону солнца. Казалось, их яркий желтый цвет отражал солнечные лучи, и от этого все кругом приобретало золотой оттенок.

Здесь было гораздо суше, чем внизу, и не так жарко. Прохладный ветер охлаждал нагреваемое беспощадными солнечными лучами тело. Обезьяны устроили себе в ветвях специальные лежанки или места для сидения. Здесь, вдали от земли и высокой влажности, они могли с удовольствием сидеть и ковыряться в шерсти друг друга. Их лежанки были сооружены из сломанных сучьев, положенных крест-накрест на толстые живые ветки деревьев (обезьяны любили ломать сучья, демонстрируя свою силу). Чтобы было мягче сидеть, обезьяны клали сверху кору и листья.

Свои лежанки обезьяны использовали не только для отдыха. Они прыгали, играли, кричали и резвились. При этом они ужасно много пукали. От обезьяньего пука в воздухе стоял неприятный резкий запах. Но меня это нисколько не расстраивало – я привыкла к этим запахам. Я была несказанно счастлива от того, что наконец поднялась наверх и осуществила свою мечту. Мне казалось, что я вырвалась из темницы и стала одной из обезьян. В принципе, это было недалеко от истины. Мое тело стало худым и сильным, гораздо сильнее, чем у обычного ребенка в моем возрасте. Кожа на подошвах ног и на ладонях была необыкновенно твердой, и питалась я едой из тропического леса. Даже ходить я начала не на ногах, а на четвереньках, как животное. К тому времени я не умела, пожалуй, только летать или далеко прыгать. Мне очень хотелось научиться перепрыгивать с одного дерева на другое или летать на лиане, как это делали обезьяны.

Наверху было много толстых лиан. Я крепко хваталась за лиану и, переполненная адреналином от чувства полета, обдуваемая ветром, переносилась на другое дерево или ветку. Правда, мои приземления были не такими элегантными и точными, как у обезьян.

Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что не стоит слишком увлекаться подобными экспериментами. Порой случалось, что я прыгала и слышала хруст – лиана отрывалась. Несколько раз мое падение было удачным – я запутывалась в ветвях или лиана цеплялась за что-то, не давая мне упасть. Мне сильно везло, и я отделывалась легким испугом, а также новыми ссадинами и синяками.

Но в один прекрасный день мое везение подошло к концу. Я схватилась, как мне казалось, за крепкую и надежную лиану, которая не должна была оборваться, однако она не выдержала моего веса. Я смотрела, как земля стремительно приближается, и меня переполнило чувство ужаса. К счастью, я цеплялась за ветки, что уменьшило скорость падения. Потом мне удалось ухватиться за одну из веток, что и спасло меня от неминуемой смерти.

Я висела и смотрела на землю, которая была далеко внизу. Тогда я поняла, что я не совсем обезьяна. Я не создана для того, чтобы, как они, спокойно прыгать с ветки на ветку.

И я перестала это делать, потому что мне была дорога моя жизнь.

VIII

Я уже долго жила в джунглях и перестала вспоминать мою прошлую жизнь среди людей. Моей семьей стала обезьянья стая, частью которой я себя чувствовала. Покорив вершины деревьев, которые были настоящим домом обезьян, я могла находиться с ними все время, и от этого моя жизнь стала более полной и насыщенной.

Обезьяны были очень умными, любопытными и изобретательными животными. Они исключительно тонко чувствовали все, что происходило вокруг, и умели быстро учиться. Обезьяны стали моими друзьями и учителями в школе жизни, которая сильно отличалась от обычной школы. Я была ребенком, а все дети любят играть. Молодые обезьянки лучше меня лазали по деревьям, но за этим исключением я ни в чем не уступала им.

Впрочем, иногда они выматывали меня своими играми, в которых надо было бороться и валяться. Тогда я садилась на землю и не шевелилась. Это служило им сигналом, что у меня уже нет ни сил, ни желания играть дальше. Когда обезьяны в игре становились слишком грубыми и делали мне больно, я издавала звуки, говорившие им, что мне неприятно, и они оставляли меня в покое.

Обезьяны обладали огромным эмоциональным интеллектом. Если я начинала злиться на кого-то из них, обезьяна могла лечь на землю рядом со мной, высунуть язык и издавать плачущие, тоскливые звуки, желая показать, что извиняется и чувствует себя виноватой.

Обезьяны обладали чувствами не менее реальными, чем человеческие. Этим животным свойственны гордость и смирение, зависть и торжество, счастье и гнев, забота и желание защитить другого. К тому времени я начала понимать их взаимоотношения. Я замечала, когда кто-то из обезьян страдал от одиночества, хотел, чтобы его приласкали и пожалели, или испытывал раздражение.

Они обладали выразительным и богатым языком общения: громкими, пронзительными криками предупреждали об опасности, завывали от раздражения или радости. Будничные разговоры обезьян напоминали свистящие звуки флейты. Эти животные жили в жесткой социальной структуре, имеющей свою организацию и иерархию. Днем и ночью они постоянно были вместе. Я была счастлива, что принадлежу к их стае. Я была не одна, я чувствовала, что у меня есть свое место в жизни, среди существ, которые меня окружают.

Я любила проводить время на вершинах деревьев вместе с обезьянами, но не ночевала там, хотя несколько раз пробовала это делать. Мне было бы приятно спать и чувствовать, что рядом кто-то есть. Однако оставаться ночью на дереве было крайне опасно. Кроны деревьев раскачивало ветром, и мне было трудно заснуть. Даже если я засыпала, то начинала ворочаться во сне и рисковала упасть вниз. Что однажды и произошло.

В ту ночь я спала на невысоком дереве, иначе, скорее всего, разбилась бы насмерть. Я была в шоке от того, что, не успев проснуться, сильно ударилась головой. Я решила, что больше никогда не буду спать на деревьях.

Ночи я снова стала проводить в расщелине-дупле дерева, которое по примеру обезьян украсила и сделала удобней. Я соорудила себе мягкую лежанку из мха. На стенах развесила пучки травы и мои любимые цветы. Помню, что я разговаривала со мхом на своем новом обезьяньем языке – не знаю, зачем и почему. Возможно, так ребенок играет со своей любимой игрушкой.

В моем жилище не было игрушек, но жили разные жуки и насекомые. Я не возражала против их присутствия, но всегда перед сном старалась закрыть уши волосами, чтобы они в них не заползали. Ночами мне иногда снилось, что за мной гонятся хищники, но я уже не так боялась животных, которые бродили ночами в джунглях. Вероятно, я понимала, что хорошо спряталась, или у меня просто не было выбора. В любом случае спать на земле было гораздо безопасней, чем на дереве.

С рассветом я просыпалась и большую часть светлого времени суток проводила на деревьях. Как и обезьяны, я устраивала себе днем сиесту и дремала в кроне деревьев. Наверху было не так влажно и жарко из-за прохладного ветра.

Однажды я проснулась после сиесты. Солнце ярко светило. Я отлично отдохнула, и мне не снились никакие кошмары. Я посмотрела вниз и увидела что-то блестящее. От земли поднималась дымка испарений, но я четко видела, что внизу что-то блестит. В тот день в джунглях прошел сильный дождь, и я подумала, что это солнце отражается в луже. Тем не менее мне стало любопытно.

На земле я нашла незнакомый и непонятный предмет. Это был кусок металла небольшого размера, он легко умещался на ладони. С одной стороны он был темным, а с другой стороны – полированным, хотя и немного поцарапанным. Эта сторона отражала свет, и мне показалось, что сама поверхность металла сделана из света.

Я поднесла предмет к лицу, и тут произошло то, что меня очень сильно удивило. С поверхности кусочка металла на меня смотрели два больших глаза. Что это за существо? Я испугалась, бросила предмет на землю и отскочила. Существо с глазами исчезло. Куда оно делось? И почему оно на меня смотрело?

Но никого рядом не было. Не сумев окончательно побороть чувство страха, я вернулась и с трепетом подняла кусочек металла. На этот раз я медленно поднесла его к глазам и – о чудо! – снова увидела два глаза. Я постепенно поняла, что это не другое животное, а мое собственное отражение. Наверное, я вспомнила, что видела зеркала в своей прошлой жизни среди людей. Хотя я не знала, как выглядит мое лицо, я поняла это потому, что отражение полностью копировало все, что я делаю. Когда я подмигивала или открывала рот, отражение в точности повторяло мои движения. Я меняла выражение, и отражение делало то же самое.

Я была совершенно потрясена. Я не видела себя очень давно, потому что страшно боялась воды и близко не подходила к ней.

Когда я окончательно поняла, что смотрю на собственное отражение, то громко закричала от радости и начала прыгать. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться своим замечательным открытием. Оно казалось одновременно пугающим и удивительным. Я тогда поняла, что у меня есть лицо. При этом мне было немного странно видеть себя, потому что до этого мне казалось, что я выгляжу как окружающие меня обезьяны. Я понимала, что мое тело не совсем похоже на обезьянье, но хотела чувствовать себя частью стаи и привыкла думать, что мое лицо не отличается от обезьяньей мордочки.

Я стала беречь свое удивительное зеркальце как зеницу ока и постоянно носила его с собой.

Увы, к вечеру моя радость прошла. Странно, как приход темноты может повлиять на человеческое настроение. Чем дольше я всматривалась в собственное отражение, тем очевиднее становилось, что я не являюсь полноценным членом обезьяньей семьи. Я оказалась совершенно другим животным. У меня были большие глаза, гладкая кожа и длинные спутанные волосы. Меня охватили самые противоречивые чувства. Словно в моей душе открылась потайная дверь, и меня захлестнула волна воспоминаний и мыслей, которых я долго избегала. Я старалась заглушить то, что помнила о жизни с моей родной семьей. И теперь я снова почувствовала себя ужасно одинокой. Мне стало до боли грустно от того, что я потеряла мир, в котором раньше жила.

Я спрашивала себя, кто же я на самом деле. Моя душа болела. Я ощущала леденящую душевную пустоту от того, что так долго старалась забыть, что я человек, но жизнь с помощью зеркала вернула мне эти воспоминания.

Вскоре произошли события, которые еще раз жестоко напомнили мне, что я не обезьяна, а человек.

Page 5

Жизнь текла своим чередом. Я постепенно забывала деревню индейцев и все, что с ней связано. Хотя иногда я туда возвращалась. У людей была еда, которая мне нравилась, и я умела ее красть, оставаясь незамеченной. Вот и все. Я воспринимала людей как источник некоторых деликатесов, и ничего больше.

Я наблюдала жизнь обитателей джунглей и каждый день замечала что-то интересное – новую красивую птицу, новую тропу. А иногда я просто наслаждалась игрой света на поверхности пруда.

Моим любимым существом в джунглях стала небольшая коричнево‑розовая ящерица с прозрачным животом. Я ловила этих ящериц и смотрела, что они съели. Поймать их было нелегко – мне приходилось часами ждать, пока ящерица выйдет из укрытия. Другие ящерицы не прятались, они грелись в лучах солнца или мимикрировали, маскируясь под лист или ветку.

Как известно, муравьи – очень трудолюбивые насекомые, они всегда куда-то торопятся и несут то, что гораздо больше их самих по весу и размеру. Они ходят гуськом друг за другом и исчезают в муравейниках, под которыми прорывают сложную систему тоннелей. Муравьи ни на секунду не останавливаются. Если на их пути создать препятствие, скажем, поставить палец, они начнут его немедленно обходить. Мне нравилось играть с муравьями, создавая на их пути преграды и заставляя их колонны идти к своей цели обходными путями.

Я перестала бояться птиц. Большинство пернатых были не только красивыми, но и умными существами. Я сторонилась попугаев, но с остальными птицами у меня были прекрасные отношения. Зачастую на небольшом расстоянии от меня на ветке сидел тукан. Он с опаской косил на меня глазом, но не улетал. У тукана был некрасивый голос. Казалось, ты слышишь скрежет, а не голос птицы. Но тукан был очень дружелюбным, и я прощала ему отсутствие музыкального слуха.

Моей любимой певчей птицей был дрозд (позже я смогла узнать его на картинке). У дроздов оранжевые лапы, и я не назвала бы их особо красивыми. Но поют они замечательно, и я не раз пыталась повторить их трели. Как выяснилось позже, у меня был неплохой голос.

Я подросла и стала лучше понимать циклы и ритмы жизни в джунглях. Когда вставало солнце, джунгли просыпались и все начинали искать еду. К середине дня обитатели джунглей прятались от жары и устраивали себе сиесту. Птицы замолкали, и некоторые животные перемещались повыше в крону деревьев, чтобы быть поближе к прохладному ветерку. В этой тишине я слышала вдалеке звук струящейся воды в водопаде, но так и не смогла найти его.

Я начала изучать растения и цветы. Я находила сочные листья, растирала их камнем и добавляла воды. Листья выпускали жижицу, которую я использовала в виде краски. Я пробовала растирать листья разных растений и экспериментировала с цветом. Оранжевый цвет получался из зерен плодов, похожих на гранаты. Вскоре, смешивая цвета из разных растений и зерен, я смогла получить все цвета радуги. Я раскрашивала себя, кору деревьев, камни и даже некоторых обезьян, которые соглашались на эти эксперименты.

Как и многих других девочек, меня привлекали украшения. Глаза на прекрасное мне во многом открыли люди. Я видела, как дети в лагере индейцев собирают орхидеи и другие цветы, насаживают их на прутики и делают гирлянды. Этими гирляндами я украшала «интерьер» моего жилища в стволе дерева и носила их на шее. Иногда я развешивала гирлянды в разных местах в джунглях, чтобы было красиво. Видимо, во мне просыпался женский инстинкт. Любимым материалом для изготовления ожерелий у меня были бобы и душистые палочки ванили.

Больше всего в то время меня занимали дела моей любимой обезьяньей семьи. Я отличала каждого члена стаи. Я знала, кто недавно родился на свет, а кто умер. Я знала характер и умения каждой обезьяны и понимала их родственные связи. Некоторым может показаться, что обезьяны мало отличаются друг от друга, но на самом деле эти различия так же велики, как у людей.

В компании обезьян я чувствовала себя в безопасности. Однако вскоре жизнь показала, что опасность гораздо ближе, чем хотелось бы.

События, о которых я буду рассказывать, произошли приблизительно через год после того, как вождь племени выгнал меня из лагеря. К тому времени я полностью потеряла интерес к людям.

Это был самый обычный день, похожий на другие дни в джунглях. Солнце встало, и все начали искать еду. Вдруг раздался тревожный крик обезьяны, от которого обитатели джунглей бросились прятаться и забираться на кроны деревьев.

Птицы перестали петь и исчезли. Те немногие пернатые, кто остался в воздухе, поднялись выше и стали в панике метаться в разные стороны. Обезьяны притворялись наростами на коре деревьев. Я тоже бросилась в укрытие. Обычно я пряталась в стволе дерева, в котором ночевала. Я закрыла вход ветками и листьями и не могла понять, что же так сильно испугало обитателей джунглей.

Вскоре я услышала незнакомый звук. Казалось, кто-то методично рубил деревья. Звук становился все сильнее: «Бум! Чпок! Бах! Вжик!» В подлеске появились двое белых мужчин. Они были одеты в хаки, а в руках у них были мачете. Кроме того, у них были ружья, сети, сачки и мешки. Если бы я не провела столько времени, изучая индейцев, я бы вряд ли признала в этих существах людей – настолько странными казались их одеяния и инструменты. Да, это были люди, но я не испытала к ним никаких родственных чувств. Для меня они были чудовищами. Волосы у меня на теле встали дыбом, а сердце учащенно забилось.

Я наблюдала, как они рубят подлесок, и поглубже пряталась в стволе дерева. Через некоторое время стало ясно, зачем люди учинили такой разгром. Они пришли сюда, чтобы охотиться на обитателей джунглей. Сначала ловили сачками бабочек, а потом перешли на птиц. Они поймали сетью красивого попугая, которого я видела утром. Несчастная птица била крыльями, теряя перья, но не могла вырваться. У них были приспособления для ловли любых обитателей джунглей, начиная с насекомых и кончая ящерицами и змеями. Понятно, почему обезьяны так паниковали. Эти люди были способны на все.

Я затаила дыхание. Неужели они собираются поймать меня вместе с другими животными?

В тот день меня не заметили. Но с тех пор люди регулярно возвращались за новой добычей. Время невинной радости закончилось, пришло время страха. Как долго продолжалось разрушение джунглей? Много лет или всего несколько дней? Я не знала. Я стала привыкать к звукам мачете, которым рубят подлесок, и паническим крикам испуганных животных.

Однажды охотник остановился совсем рядом с деревом, в котором я пряталась. Я видела его черные ботинки, в которые были заправлены штаны цвета хаки, и слышала, как он взводит курок. Я до сегодняшнего дня помню этот металлический звук и ужас, который тогда ощутила. Охотник поднял ружье и раздался оглушительный выстрел. Я не знаю, во что он целился и попал ли. У меня тряслись руки, и сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди.

Меня в жизни много раз пугали, и я часто боялась. Однако тот случай с охотником я не забуду. Никогда я не чувствовала себя такой маленькой и беззащитной.

Охотники приходили то днем, то ночью. Иногда они появлялись в сумерках и светили фонарями в глаза усталым и сонным животным, чьи испуганные крики разносились по джунглям. Они ловили или убивали всех на своем пути. Иногда они приходили только за обезьянами.

Может показаться, что обезьян сложно поймать, потому что они живут стаями и предупреждают друг друга об опасности. Но охотники хорошо знали их повадки и ловили молодых обезьян, которые могли увлечься играми и потерять бдительность. Молодые обезьяны еще не умели хорошо прятаться, и люди усыпляли их пулями-дротиками со снотворным. Обезьяны падали с дерева, как созревший плод, и попадали в мешки охотников.

Я не могу выразить, как много боли причинили мне эти охотники, как я их ненавидела и ненавижу до сих пор. Я никогда не забуду, как кричат маленькие обезьянки, когда их забирают у матерей. Страшно слышать крики матери, которую разлучают с ребенком, – все равно, говорим мы о животных или о людях. Я видела, как страдали самки обезьян, у которых отняли детенышей. Часто они умирали от горя и тоски.

Матери с детенышами иногда прятались в пустых стволах деревьев, как и я. Я была не в силах им чем-нибудь помочь. Охотники порой забирали самок, если не могли поймать малыша. В этом случае детеныш умирал от голода.

Охотники исчезли из джунглей так же неожиданно, как и появились. В это время прошло несколько сильнейших дождей, как будто природа хотела смыть следы появления людей в джунглях. Меня трудно было удивить тропическими ливнями, которые проливались раз или два в месяц. Но те дожди запомнились мне своей удивительной силой. После дождя вода быстро испарялась из-за жары, и земля в джунглях оставалась сухой. Я помню, что всего несколько раз дождь оказался таким сильным, что все развезло.

Обезьяны, как всегда, почувствовали приближение дождя. За день до ливня стояла страшная жара. Когда я проснулась утром перед бурей, взрослые обезьяны исполняли странный танец. Сначала мне показалось, что это начало игры, но потом, присмотревшись, я поняла, что еще не видела такого танца.

Тем временем поднялся сильный ветер, и небо на горизонте стало черным. Тогда я поняла, что обезьяны исполняли танец дождя. До этого я уже несколько раз переживала сильные ливни. Сначала было страшновато, но когда капли начинали отбивать барабанную дробь на листьях, в лесу наступала приятная прохлада. Я тоже танцевала, чувствуя, как почва превращается в мокрую грязь, которая приятно затягивала ступни ног, словно в болоте. После дождя «пол» у меня в стволе дерева становился влажным, но я была готова пережить эти временные неудобства ради удовольствия от дождя и грязи, в которой можно было поваляться.

Помню, что тогда я подумала: «Ага, будет сильный ливень». Все обитатели джунглей почувствовали приближение опасности и попрятались кто куда.

Ветер засвистел в ветвях, и на землю посыпались листья, плоды и мелкие ветки. Потом послышались звуки падающих капель, которые перешли сначала в громкую барабанную дробь, а потом – в оглушительный шум, за которым ничего не было слышно, и на нас обрушился потоп.

Странно, что я не помню самого ливня. Я пережидала бурю в моем пустом дереве, наблюдая, как по земле текут ручейки воды, превращая почву в грязь. Я помню лишь чувство возбуждения, когда дождь закончился, и я вышла наружу, чтобы исследовать новый, мокрый мир.

После ливня охотники, которые портили жизнь всем обитателям леса, исчезли. И джунгли начали отвоевывать то, что у них отняли.

XIII

Мне сложно говорить о продолжительности разных периодов, но время после исчезновения охотников было самым счастливым временем моей жизни в джунглях и всего моего детства. Я окончательно перестала мечтать о возвращении к людям. Охотники напомнили мне, что люди могут быть подлыми и беспощадными.

Я больше не думала, что принадлежу к роду людей. Я все сильнее любила мою обезьянью семью, особенно некоторых ее членов. У меня появились новые друзья.

Больше всего я общалась с молодыми обезьянками Руди, Ромео и Миа. Конечно, в то время я не называла их этими именами, потому что само понятие имени не имело для меня никакого смысла. Это сейчас я дала животным имена, чтобы было удобней их различать в своих воспоминаниях. Потом я встречала людей с такими именами, и их характер и поведение чем-то напомнили мне моих друзей-обезьян.

Руди выделялся своей неутомимостью и энергией. Он постоянно гонялся за товарищами и всегда их ловил. Поймав обезьяну, он дергал ее за уши. Кроме этого он любил спрятаться, чтобы выскочить из укрытия и испугать.

Это я научила его играть в прятки. Ему очень нравилось, когда я пряталась, а он издавал звук, который означал: «Где ты?» Я неожиданно выпрыгивала из укрытия за стволом дерева, и это его очень веселило. Руди сам научился прятаться на земле или за стволом дерева и с криком выпрыгивал перед ошеломленной обезьяной.

Руди постоянно придумывал разные шутки. Он шумел больше всех, в шутку подавал сигнал об опасности, когда никакой опасности не было и в помине. Это очень раздражало обезьян постарше. Руди любил внимание. Если ему что-то не нравилось, все должны были об этом знать. При этом он всегда был готов покопаться в моих волосах. Правда, у него это не очень хорошо получалось – в итоге мои волосы оказывались еще более спутанными, чем раньше.

В отличие от Руди, Ромео был очень нежным и любил физический контакт. Даже став взрослым, он часто залезал на спину другой обезьяне, которая его носила. Он умел мирить поругавшихся обезьян. Ромео постоянно обнимал меня и что-то бормотал в ухо. Казалось, что он читает мне любовные сонеты.

Я уже упоминала о Дедушке и говорила, что я его очень любила. Но еще больше я любила обезьяну по имени Миа. Мне и сейчас ее очень не хватает. Как и Ромео, Миа была нежной и при этом застенчивой. Она не сразу пошла со мной на контакт. Я заслужила ее любовь (хотя не ставила перед собой такой цели), когда вступилась за нее и стала защищать от более крупных обезьян, которые отталкивали и прогоняли ее. Так началась наша дружба.

Миа любила забираться мне на плечи и крепко держалась за шею. Я таскала ее с собой куда угодно. Она лизала меня в щеку, чтобы показать, как сильно меня любит.

Все обезьяны были разными. Некоторые любили копаться и искать насекомых у меня в волосах и в ушах. Был один молодой самец, который просто обожал ковыряться у меня в ушах и вокруг них. А почему бы и нет? Кто знает, может, в ушах и прячутся самые жирные и вкусные личинки. Я не возражала против такого обхождения. Мне эта процедура даже нравилась потому, что приводила в расслабленное состояние. Вместе с личинками обезьяны вынимали из моих ушей грязь, которая там накопилась.

В стае я наблюдала жизненные циклы отдельных животных. Самка Лолита за время моей жизни со стаей родила несколько малышей. Я никогда не видела сам процесс родов, потому что все самки уходили и возвращались с детенышами, но вероятно, они рожали примерно раз в год. Лолита была хорошей матерью. Она была настоящим дипломатом и всегда мирным путем решала любые споры.

Я скучаю по Лолите, у которой многому научилась. Но больше всего я училась у Дедушки. Он спас мою жизнь, когда я отравилась ложным тамариндом, и с того дня, как я уже писала, опекал меня. Он был очень мудрым и, пожалуй, самым старым в стае. Он следил, чтобы никто не ругался, и часто обходил, как охранник, территорию стаи. Но чаще всего он просто сидел и присматривал за маленькими обезьянками (и за мной в том числе), как обычно делают дедушки и бабушки у людей.

Каждый наступающий день приносил новые открытия и находки. В одно прекрасное утро я проснулась раньше остальных обезьян и отправилась на поиски орехов и фруктов. Я бродила по земле, когда вдруг услышала наверху крики и гам. Оказалось, что несколько обезьян идут искать пищу. Их вел один самец, который всегда держался так, словно точно знал, где в джунглях растут самые вкусные плоды. Он собрал несколько обезьян и повел их на завтрак.

Я решила пойти за ними. Обезьяны добрались до толстой ветки фруктового дерева, на которой висело много плодов. Предводитель группы оказался первым, а за ним выстроилась очередь его собратьев. Обезьяны остановились, раздумывая, как лучше собрать фрукты. Как видно, предводителю не нравилось, что желающих поесть фрукты по его наводке оказалось так много. Ветка начала раскачиваться от тяжести животных.

Предводитель замешкался. Обезьяны решили пошутить и толкнули своего храброго вожака. Тот упал вниз, что очень развеселило всех.

Разозленный организатор похода за фруктами вскарабкался обратно на дерево, но обезьяны, предчувствуя, что им может достаться, разбежались и попрятались. Единственным участником, который выиграл от этой ситуации, оказалась я. На землю упало много спелых плодов, и я подобрала самые лучшие.

Вечерами обезьяны ухаживали за своим мехом и искали друг у друга вшей. Мне нравились эти вечера, потому что в них было много физического контакта. Маленькие обезьянки обычно ковырялись в грязи у меня под ногтями и заглядывали мне в рот в надежде найти что-нибудь съедобное. Я не возражала, считая, что в любящей семье все должны заботиться друг о друге. Но как бы мне ни нравилась жизнь в стае, мои дни в джунглях были сочтены.

В то время в джунглях созревало много фруктов, и еды было достаточно.

Несмотря на то что тропические и субтропические районы находятся далеко от полюсов Земли и смены времен года в них не происходит, растения в этих местах все равно развиваются определенными циклами. Здесь есть периоды бурного роста, время, когда с растений опадает листва, появляются сначала цветы, а потом плоды. Мне особенно нравился период, когда опадали цветы и землю под деревьями устилало покрывало из душистых разноцветных лепестков. Это было сказочно красиво.

Когда созревали бразильские орехи, в джунглях становилось опасно. Связки с плодами были большими, тяжелыми, падали с огромной высоты и могли разбить кому-то голову. Деревья бразильских орехов были самыми высокими в джунглях, и когда орехи летели вниз, они сбивали ветки и пробивали в кроне деревьев туннели, в конце которых виднелось синее небо. Тогда другие растения начинали бороться за место под солнцем, стараясь попасть в освободившееся пространство и подняться к небу из сумерек около земли.

В один прекрасный день я услышала странные звуки. Это был период созревания бразильских орехов, и я подумала, что, наверное, это орехи падают сквозь листву. Но нет, это был другой звук. Может быть, большое животное наступило на ветку? Нет. Что же это такое?

Я прислушалась и отчетливо различила сухой свист разрубающего подлесок мачете. Прошло много времени, но этот звук хранился в моей памяти, как и самые важные сигналы обезьян.

Я испугалась и издала сигнал тревоги, чтобы предупредить стаю. Потом я бросилась прятаться. Я не забыла, как однажды охотник оказался совсем рядом с моим укрытием, и уже не чувствовала себя в нем в полной безопасности. Я подросла, научилась лазать по деревьям и нашла себе новое убежище – на пальме, в густой листве.

С пальмы мне открывался хороший вид в ту сторону, где раздавались звуки мачете. Скрывавшие незваных гостей кусты шевелились и раскачивались. Я услышала лязг затвора и увидела среди листвы дуло ружья. Показался охотник, а за ним еще один.

Оба человека были одеты в хаки. Их лица были напряжены, а глаза внимательно осматривали все вокруг в поисках животных, которых можно убить или поймать. На охотниках были шляпы странной цилиндрической формы. Они приближались к моему дереву. Я смотрела на них с ненавистью, хотя понимала, что одной моей ненависти недостаточно, чтобы их отсюда прогнать.

И тут я с удивлением обнаружила, что один из охотников – женщина. Хотя на ней была камуфляжная форма, ее лицо было добрым. В ее чертах было что-то нежное и внушающее доверие. Казалось, что этот человек умеет любить и заботиться. Что-то в этой женщине напомнило мне индианку, рожавшую в джунглях, и меня неудержимо потянуло к ней.

Зов сердца оказался сильнее голоса разума. Я стала спускаться с дерева, хотя инстинктивно знала, что подвергаю себя огромной опасности. Вид женщины заглушил инстинкт выживания. Я стремилась к ней, словно она была моим самым близким другом. Мои чувства невозможно объяснить – зачем идти на контакт с существом, от которого исходит опасность? Но я ничего не могла с собой поделать.

Я спустилась с дерева и спряталась за стволом. Потом, опустив голову, вышла из-за него и встала перед охотниками.

Я ожидала, что что-то должно произойти, но ничего не происходило. Какую же глупость я совершила! Может, они вообще не заметили моего появления? Я подняла глаза и увидела на лицах охотников полное изумление.

Можно догадаться, что они обо мне подумали. К тому времени мои волосы доросли до попы. Они были всклокоченными и закрывали мое лицо и часть тела. Я не мылась уже несколько лет и была черной от грязи. Кроме того, я стояла на четырех ногах, как животное. Возможно, охотники решили, что я – какой-то редкий вид обезьяны, слишком большой и очень странный.

На их лицах был страх. Мужчина поднял ружье и направил его на меня. Я не обращала внимания на опасность. Я смотрела только на женщину и начала медленно двигаться к ней, всем своим видом показывая, что пришла с миром. Я тянула руку, чтобы ее потрогать. В обезьяньем мире протянутая рука означала предложение дружбы. Инстинкт кричал: «Нет! Остановись! Они же тебя убьют!» – но мои ноги продолжали идти к женщине. Мне хотелось взять ее за палец.

Я делала шаг за шагом, игнорируя направленное на меня оружие. Выражение лица женщины смягчилось. Возможно, она поняла, что я не представляю угрозы и не желаю ей зла. Я подошла к ней достаточно близко, чтобы дотронуться. Я медленно подняла руку. Она позволила мне взять свой палец. Я была в состоянии, близком к шоку. То, что я сделала, было обычным жестом среди обезьян, но я уже не помнила, когда я в последний раз прикасалась к человеку.

Мое нервное состояние прошло. Одного простого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я успокоилась. Теперь я хотела, чтобы она взяла меня с собой и отвезла куда хочет.

Я знала, что с крон деревьев за мной внимательно наблюдали обезьяны. Как они расценивают то, что я только что сделала? Эти мысли были прерваны тирадой охотника-мужчины. Хотя я не понимала человеческого языка, но догадалась, что он говорит. Как и вождь племени индейцев, этот охотник с ружьем отнесся к моему появлению с недовольством.

Охотники начали что-то оживленно обсуждать. Было очевидно, что мужчина не хочет со мной связываться, а женщина с ним спорит. Я сильнее ухватилась за ее палец, чтобы показать, как я хочу с ней остаться. Я ни слова не понимала, но мне было ясно, что решается моя судьба, и если женщине не удастся переубедить мужчину, меня оставят в джунглях, а может быть, даже убьют.

Но женщина посмотрела на меня так, что я поняла: они договорились. Женщина что-то мне сказала. Выражение ее лица было спокойным и дружелюбным. Она потянула меня за руку, давая понять, что я должна идти с ними. Я не оглянулась на обезьян, которые, конечно, смотрели мне вслед. Мое время в джунглях подошло к концу. Начинался новый период моей жизни, который я должна была провести вместе с представителями моего человеческого племени.

Я не подозревала, что судьба готовит мне новые испытания, которые окажутся не менее тяжелыми, чем те, что мне уже выпали.

Page 6

Я не помнила и не знала, как живут люди в других семьях, поэтому мне не с чем было сравнивать жизнь в доме Анны-Кармен. Я просто старалась лишний раз не привлекать к себе внимание хозяйки, чтобы меня меньше наказывали. Шли недели, за ними месяцы, я запоминала новые слова и начинала понимать, как все устроено в этом доме.

Здесь всегда было много людей. В доме постоянно жили София, Лолита, Элиза и Имельда. Появлялись и другие девушки, которые оставались на несколько дней, а потом куда-то исчезали на недели. Я не могла понять, почему кто-то хочет жить в такой неприятной и недружелюбной атмосфере. Может быть, у этих девушек, как и у меня, не было выбора?

В доме жила странная девушка по имени Ла Бобита. У нее было, судя по всему, какое-то серьезное расстройство или заболевание, поэтому ей, как и мне, было некуда деться. Я уже начинала понимать человеческую речь и говорить, но за все время не услышала от Ла Бобиты хотя бы пары связанных слов. Что-то подсказывало мне, что она больна. Она медленно и странно двигалась, ее ноги тряслись, и она старалась спрятаться, когда поблизости появлялась Анна-Кармен. Анна-Кармен била Ла Бобиту часто и сильно и постоянно на нее кричала.

Возможно, эта девочка была дочерью Анны-Кармен. Иначе непонятно, зачем Анна-Кармен держала ее у себя в доме и заботилась о ней. Впрочем, слово «заботилась» является большим преувеличением.

В доме ежедневно появлялись мужчины, которые приходили ненадолго и уходили. Один из них довольно часто жил здесь подолгу. Я мало сталкивалась с ним, но знала, что его зовут Руфино. Он сидел на веранде, пил пиво и одну за другой курил сигареты. Если он оставался на ночь, то спал в кровати Анны-Кармен или на веранде рядом с тем местом, где спала я сама. Когда Руфино ночевал на веранде, он ужасно громко храпел и мешал мне заснуть.

В то время я еще вела себя во многом как обезьяна. Анна-Кармен не отбила у меня желание шалить, поэтому иногда я совершала поступки, не задумываясь, к каким последствиям они могут привести. Однажды, когда громкий храп пьяного Руфино чуть не свел меня с ума, я решала его проучить. Я достала из холодильника несколько кубиков льда, положила в стакан и тихо подкралась к нему. Я была очень удивлена, что спит он совершенно голый. Как только я бросила ему лед на живот, Руфино вскочил как ужаленный и заорал так, что, кажется, стены затряслись. Я успела улизнуть с веранды и быстро легла в кровать. Тем не менее Руфино быстро догадался, кто хотел ему досадить, и через несколько минут больно отстегал меня ремнем.

Я приобретала новый опыт. Я впитывала знания, как сухая земля – воду после дождя. Я училась, наблюдая за людьми и повторяя то, что делают они, а также на своих собственных ошибках. За эти ошибки меня били, но я все равно училась. У меня уже не возникало мыслей о побеге. Я понимала, что в окружающем мире меня будут любить еще меньше, чем Анна-Кармен. В те минуты, когда я не работала, на меня не кричали или не били, я была предоставлена сама себе. В этих минутах было много радости, смешанной с грустью.

Неожиданно отношение девушек ко мне изменилось. Я точно не помню, когда это произошло. Я уже свыклась с мыслью, что ко мне относятся как к козам на участке, но вдруг они стали мною заниматься. По непонятным причинам я превратилась в существо, к которому девушки и Анна-Кармен стали проявлять интерес, учить меня хорошим манерам, тому, как спокойно вести себя за столом и делать все «красиво». Они следили, чтобы я была причесана и моя одежда была чистой.

Бесспорно, я скучала по нежному обращению, к которому привыкла у обезьян. Мне не хватало физической близости, их мягкого меха, ласкового прикосновения, теплоты, а также заботы, с которой они выискивали в моих волосах разные вкусняшки. Новое отношение обитательниц дома Анны-Кармен оказалось совсем другим. Если обезьяны мягкими пальчиками нежно искали у меня в волосах то, что можно съесть, девушки резкими движениями расчесывали меня гребнем, выдирая волосы. Они жаловались на мою неряшливость и колтуны, появившиеся оттого, что во время еды я грязными руками хваталась за голову.

В джунглях вши были обычным явлением. Они жили в волосах, и в этом не было ничего удивительного. Однако когда девушки увидели у меня в волосах вшей, они подняли страшный крик и стали называть меня «паршивой крысой». Если честно, я не видела в этом сравнении ничего оскорбительного.

Мне вообще не нравилось, когда мною управляли и заставляли что-то делать. Я противилась всем попыткам сделать из меня «цивилизованного» человека. Мне не нравилось, что мной помыкают, я стала сопротивляться, за что меня чаще били. Впрочем, вскоре я поняла, что если буду вести себя более гибко, то все останутся мною довольны и моя жизнь будет легче и проще.

Я внимательнее присматривалась к окружающим и обратила внимание, что жизнь женщин в доме Анны-Кармен сильно отличалась от существования людей в индейской деревне. У некоторых обитательниц дома были маленькие дети (младенцы или малыши). Я не чувствовала никакой привязанности к этим детишкам, словно мы с ними существовали в разных мирах. Помню, что я завидовала им, потому что их любили и о них заботились. У них были игрушки, которых я не имела. Я совершенно уверена в том, что матери этих детей не хотели, чтобы между мной и их чадами возникала какая-либо связь. Еще меня ужасно раздражал детский плач и то, что они отказывались есть.

Однако дом, где я оказалась, не был детским садом или местом для воспитания детей. Я это чувствовала. Все обитательницы дома Анны-Кармен (вне зависимости от того, имели они детей или нет) занимались только одним – прихорашивались или, как они выражались, «чистили перышки». Они постоянно укладывали волосы, накрашивали губы и глаза. В доме было много кроватей. Мужчины постоянно приходили в гости, чтобы на часок-другой уединиться с девушкой в комнате.

В то время я понятия не имела, что происходило под крышей дома Анны-Кармен. Я была наивным ребенком и ничего не понимала в этих «взрослых» делах. Вполне вероятно, что точно так же я бы ничего не заметила, если бы не провела несколько лет в джунглях, а жила все это время среди людей. Но я была рабыней Анны-Кармен. Я подрастала, и она начала готовить меня к новым обязанностям.

Я все больше любила проводить время вне дома. Лавочник, к которому меня отправляли за покупками, может, и не до конца понимал, что я ему говорю, но, по крайней мере, на меня не кричал и не бил. Походы в деревню давали возможность воровать еду.

В то время я не представляла себе, что это может быть преступлением. Иногда меня ловили на краже булочки или фрукта, но лавочники не запрещали мне возвращаться в свое заведение, потому что Анна-Кармен была ценным клиентом. В то время я была уверена, что еда – самое большое богатство на свете.

Во время вылазок в деревню я наблюдала жизнь и нравы обычных людей. Я не умела читать, писать и считать, потому что все время убиралась и помогала на кухне, в то время как дети постарше из дома Анны-Кармен ходили в школу. Все мое образование сводилось к тому, что обитательницы дома иногда показывали на вещи и говорили мне, как они называются. Я смотрела, слушала людей, училась у них, поэтому мне очень нравилось ходить в деревню, чтобы узнать что-то новое.

В деревне Лома де Боливар было несколько домов с белеными стенами, но большинство зданий были грязно-серого цвета. Казалось, что дома стараются держаться поближе друг к другу, поддерживая соседа своими бетонными объятиями. Дома, дороги и тротуары были покрыты пылью, и единственными цветными пятнами были автомобили и дававшие тень зеленые деревья дубильного сумаха.

Люди в деревне были очень общительными. Около шести часов вечера они выносили на улицу стулья, рассаживались и болтали. К этому времени становилось не так жарко, и никто не хотел сидеть в помещении в спертом и душном воздухе. Только Анна-Кармен и обитательницы ее дома не выходили вечером на улицы. Вообще у меня складывалось ощущение, что жители несколько сторонятся дома Анны-Кармен.

Ее дом стоял на склоне холма. Я брала корзинку и список покупок и шла вниз. По пути в магазин находилось большое здание, которое, как мне сообщили местные жители, было больницей. Я проходила мимо людей, сидящих рядами вдоль улицы. Некоторые из них тихо надо мной посмеивались, но подавляющее большинство меня полностью игнорировало. Вскоре я добиралась до небольшого магазина, или, как его называли местные, la tienda – палатка.

Однажды я увидела возле магазина знакомую женщину, мать троих детей. Мне она нравилась. Все остальные воспринимали меня как грязное животное, а она ко мне хорошо относилась.

Эта женщина жила рядом с магазином и вышла на улицу, чтобы помыть окна. Она увидела меня и подозвала: «Эй, Глория, подойди на минутку!»

Я не торопилась назад, поэтому с радостью подошла к ней. Там, где я жила, на меня кричали и мне приказывали, а манера общения той женщины была совсем другой. Я знала, что она не желает мне зла, и верила ей. Не могу даже объяснить почему. Может быть, потому, что у нее было трое детей, а в глубине души я всегда считала, что слова «материнство» и «доброта» являются синонимами.

Я подошла и поставила корзинку с покупками на землю.

«Вот и хорошо», – медленно и членораздельно сказала женщина. Она знала, что я плохо говорю, поэтому общалась со мной так, чтобы мне было легче ее понять. «Побудь со мной немного. Я хочу тебе кое-что рассказать».

Она зашла в дом и вернулась с небольшой тарелкой. На ней лежала сырая сосиска, которую местные жители называли longanizas.

Женщина жестом предложила мне сесть на крыльцо и сказала:

– Ты, возможно, заметила, что в дом, где ты живешь, приходит много мужчин, чтобы увидеться с женщинами.

Я кивнула и сказала:

– Да, заметила.

– Так вот что я хочу тебе сказать, – продолжала женщина. – Очень скоро кто-нибудь из этих мужчин захочет встретиться и с тобой.

Я никогда не думала о таком развитии событий. Мною вообще никто не интересовался и никто не хотел со мной встречаться. Женщины в доме Анны-Кармен обращали на меня внимание только тогда, когда хотели поручить мне работу и приказать что-нибудь вымыть или вытереть. А мужчины вообще никогда на меня не смотрели.

– А зачем им это нужно? – спросила я.

– Потому что они захотят проверить, из какого мяса ты сделана, – ответила женщина.

Ее ответ сбил меня с толку. Я не понимала, что она имеет в виду. Женщина заметила мое недоумение и кивнула на тарелку с сосиской. Эта сосиска была сырой, и женщина не предлагала мне ее съесть. Я знала, что люди не едят сырое мясо, и не очень понимала, зачем женщина принесла ее. Тут женщина взяла сосиску и сдавила ее.

– Понимаешь, они будут относиться к тебе как к куску мяса, – объяснила она и снова сдавила пальцами сосиску. – И тебе это совсем не нужно. Все девушки в доме Анны-Кармен – это мясо. Ты меня понимаешь? Они просто сырое мясо для мужчин.

Меня не привлекала перспектива стать мясом.

– Они меня съедят? – спросила я, широко раскрыв глаза от ужаса и представив себе сосиску из человечины. Неужели такое возможно?

Женщина на мгновение задумалась.

– Можно и так сказать, – ответила она и положила руку мне на плечо. – Но это не важно. Главное, что ты должна понять: если к тебе придут мужчины, то ты превратишься в мясо. Понимаешь меня?

Я посмотрела на сосиску, которая была похожа на руку младенца. Я не могла себе представить, как можно превратиться в кусок мяса. Но выражение лица женщины подсказывало мне, что в этом нет ничего хорошего.

– Не позволяй Анне-Кармен превратить тебя в кусок мяса, понимаешь? – сказала она. – Не позволяй мужчинам к себе прикасаться. Анна-Кармен хочет сделать из тебя мясо для плохих мужчин. Не верь ей и не верь мужчинам, которые приходят в ее дом. Ты должна убежать из этого дома. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Я кивнула. Я не поняла всего, но осознавала, что она хотела меня предупредить. Однако я никуда не могла убежать, потому что знала, что не смогу одна выжить в городе или в деревне.

– Ты меня понимаешь? – переспросила женщина.

– Да, – ответила я, – понимаю.

Кажется, она осталась довольна моим ответом и жестом показала, что я могу идти дальше по своим делам.

В ту ночь я не могла заснуть и думала о том, что сказала мне эта женщина. Я пыталась понять, как человек может превратиться в сосиску или в сырое мясо, которое нравится плохим мужчинам. Я начала бояться. Это был новый страх, не похожий на обычную боязнь того, что меня могут побить, если я что-то сделала неправильно.

Страх так глубоко проник в мою душу, что в течение нескольких дней я потеряла сон. Я начала бояться всех мужчин в деревне, в особенности одного старика, который сидел и спал рядом с магазином. Этот старик бормотал во сне и делал странные, неконтролируемые движения руками. Сейчас мне кажется, что старик был психически болен, но в то время я считала, что он – один из тех «плохих» мужчин, превращающих девочек в сосиски.

Несмотря на то что я не до конца понимала, в чем заключается грозящая мне опасность, я поверила словам той женщины. Из всех жителей деревни она была единственным человеком, которому я благодаря ее доброте могла доверять. После того разговора все мужчины превратились для меня в дьяволов. Я решила быть начеку и вести себя очень осторожно, чтобы быть готовой ко всему.

Я не знала, что такое Рождество. У меня не сохранилось никаких воспоминаний об этом празднике со времен, когда я росла у родителей. Поэтому я не понимала причину возбуждения жителей деревни и их приготовления к Рождеству. Жители Лома де Боливар были очень набожными, но бедными. О том, что близится Рождество, говорили деревья, украшенные белой ватой, изображавшей снег. Люди готовили к празднику всякие вкусности и отмечали его в кругу семьи и друзей. Дома у Анны-Кармен не накрывали праздничный стол и не пели. Там вообще не было никакой праздничной атмосферы. Я запомнила только одно – дети в доме получили подарки, и я им завидовала, потому что меня эти радости обошли стороной.

Через два дня после Рождества произошло событие, которое я никогда не забуду. Все началась с оживления и гама перед домом Анны-Кармен. Я услышала гудок автомобиля, женские крики и смех и выбежала на улицу посмотреть, что там происходит. К тому времени я уже видела много автомобилей и перестала обращать на них внимание. Но на улице стоял автомобиль, от которого у меня перехватило дух. Это был шикарный кабриолет цвета топленого молока. Я еще ни разу не видела такого красивого и дорогого автомобиля. Я уже знала, что такое деньги, и сразу поняла, что такой автомобиль может быть только у очень богатого человека.

Я подошла к машине. Солнце сияло на хромированных частях бампера и радиатора, словно они были сделаны из алмазов, капот изящно изгибался, а кожаный салон был светло-оливкового цвета.

Эта машина принадлежала человеку, который вместе с двумя друзьями приехал к Анне-Кармен из Венесуэлы. Владелец автомобиля с гордым видом расхаживал вокруг машины, небрежно поигрывая ключами. Он показал, как открывается и убирается крыша, и погладил изгибы капота, словно женщину из дома Анны-Кармен. Он и его друзья были мафиози. Несмотря на то что все их так шепотом называли, этот термин не имеет отношения к итальянской коза ностра. Это были богатые и опасные криминальные элементы, люди, связанные с партизанами, воевавшими в лесах и занимающимися наркоторговлей.

Владельца машины и его друзей с полным правом можно было отнести к категории «плохих» людей, о которых меня предупреждала женщина, жившая около магазина. Я ничего о них не знала, но внутреннее чувство подсказывало, что это опасные люди, с которыми не стоит связываться. При этом было очевидно, что, если они могут позволить себе покупать такие дорогие вещи, как кабриолет, это очень богатые люди.

Обитательницы дома Анны-Кармен были в восторге. Девушки окружили автомобиль и демонстрировали свои прелести: зазывно поводили плечами, гордо выставляли вперед грудь, нарочито поправляли волосы и заливисто смеялись. Они соревновались друг с другом, стараясь привлечь внимание владельца автомобиля и его приятелей.

Впервые в жизни я испытала чувство ревности. Мне вдруг захотелось стать одной из девушек, которым выпадет счастье прокатиться на этом роскошном автомобиле. Но неожиданно у меня появился шанс это сделать. Владелец авто с приятелями и девушками зашли в дом Анны-Кармен. Вероятно, они хотели договориться о том, что «избранницы» поедут с ними кататься. Возле машины никого не осталось, и я решила воспользоваться предоставленной возможностью. Я была невысокого роста (да и сейчас мой рост невелик) и умела прятаться. Я молнией прыгнула в машину и забилась под пассажирское сиденье, прикрывшись лежавшим там пледом.

Я была уверена, что меня быстро найдут, но почему-то меня это не очень волновало. Вскоре я услышала, что мужчины и девушки возвращаются, и перед моими глазами появилось две пары женских ног. Мотор заревел, машина задрожала и тронулась.

Мне очень хотелось увидеть, как выглядит пролетающая мимо нас местность, но я сдержалась. Я чувствовала возбуждение и радость от скорости, даже находясь под сиденьем. В воздухе витал запах алкоголя (к которому я уже привыкла, потому что спиртным пропах весь дом Анны-Кармен), и я поняла, что кто-то из мужчин выпил. «А может быть, и все напились», – подумала я, слушая возбужденные голоса. Один из мужчин говорил явно заплетающимся языком, так что в машине точно был один пьяный. Я слышала свист ветра, ощущала тепло нагретого солнцем металла и была на седьмом небе от счастья. Судя по голосам, девушки тоже были в полном восторге. «Если они живут такой замечательной жизнью, может быть, в доме Анны-Кармен не так уж и плохо?» – пронеслось у меня в голове.

Через некоторое время я осмелела и решила высунуться. «Скорее всего, девушки не смотрят вниз и меня не заметят», – решила я. Я чуть-чуть вылезла из-под сиденья и посмотрела на синее чистое небо, на котором не было ни облачка. Машина неслась вдоль крутого склона высокой горы. Дорога поднималась вверх. Возможно, это были те горы, которые мы проезжали, когда охотники вывозили меня из джунглей в Кукуту.

– Эй, Лолита! – услышала я голос Элизы. – Ты посмотри, кто здесь! Это же Глория!

После этого Элиза пьяным голосом спросила меня:

– Ты что здесь делаешь?

Я поняла, что прятаться бесполезно и вежливо спросила:

– Элиза, можно я сяду на сиденье?

– Конечно нет, дура ты набитая! – отрезала Элиза. – Немедленно прячься, чтобы тебя никто не видел!

Но я не успокоилась и продолжала высовываться из-под сиденья. Элизе это надоело, и она сказала:

– Все, хватит! Тебе здесь не место. Марко, останови машину, пожалуйста!

К тому времени я вылезла из-под сиденья и уселась на полу рядом с загорелой голенью Лолиты.

– Пожалуйста, можно я останусь! – умоляла я.

Марко повернулся, что меня немного испугало, потому что он был за рулем.

– Ого-го! – расхохотался он. – Парни, кажется, мы получили бонус! Три по цене двух!

Сидящие в автомобиле мужчины дружно заржали.

Однако Элиза не разделяла их радость.

– Глория, ты форменная идиотка! – прошипела она. – Немедленно залезай назад под сиденье! И чего ты, дура, за нами увязалась?! Сидела бы дома.

Я снова спряталась под сиденье. Мне было неприятно, что меня в очередной раз отругали. Я понимала, что она переживает за меня и из-за того, что я могла испортить им праздник. Интересно, как меня накажет Анна-Кармен? Снова побьет? И что именно имел в виду Марко, когда сказал «три по цене двух»?

Мы некоторое время ехали в молчании. Видимо, пассажиры обдумывали, какие изменения в их программе принесет мое появление на борту. Но лично я нисколько не раскаивалась в том, что испортила Элизе настроение, потому что была в восторге от поездки. Вот это приключение! Мне никогда в жизни не доводилось ездить в таком роскошном автомобиле.

Мы съехали с широкой трассы и неслись по узкой горной дороге. Мы находились высоко в горах и вскоре выехали на ровный участок, где водитель решил изобразить из себя стритрейсера и драгрейсера: он резко разгонял автомобиль, резко тормозил или выжимал ручной тормоз, от чего машину начинало крутить. Не понимаю, почему пассажирам это нравилось, меня это только испугало. Девушки визжали от восхищения и кричали, чтобы Марко ехал еще быстрее, хотя от скорости и резких поворотов их вдавливало в сиденья. Я же от страха зажмурила глаза и вся сжалась. В воздухе стояли облака пыли, от которой я начала кашлять. Мне такой стиль вождения совершенно не нравился, и я мечтала о том, чтобы машина остановилась.

Вскоре я услышала приближающийся рев полицейской сирены. Я высунулась из-под сиденья и увидела, что к нам приближается полицейская машина с мигалкой и включенной сиреной. Я обрадовалась, что полицейские прекратят эту безумную гонку. Однако, вместо того чтобы остановиться, Марко привстал на сиденье и снова «крутанул» машину, а потом помахал рукой полиции, как бы вызывая на состязание.

Но машина не остановилась, а продолжала крутиться. Из-за поднятой шинами пыли было плохо видно, но я выглянула и ужаснулась, потому что мы двигались в сторону обрыва. Он был уже совсем близко.

Наконец Марко немного протрезвел, и до него дошло, что надо что-то делать. Он попытался остановить автомобиль. Я услышала женский визг и почувствовала, что земля ушла из-под колес. Я не поверила своим ощущениям. Неужели машина действительно летит по воздуху?

Звук сирены удалялся, девушки застыли и перестали визжать. Я услышала свист воздуха. Машина летела вниз. Я не представляла, сколько метров было до земли. Я не видела, куда мы падаем. В тот момент я была совершенно спокойна и понимала, что смерть неизбежна. Все мы умрем. Никто не пристегнул ремни безопасности, поэтому шансы у нас были небольшими.

Мои философские размышления прервались, потому что машина обо что-то ударилась, и я так сильно стукнулась головой, что она, казалось, лопнет или треснет. Потом я увидела необыкновенное зрелище – двое мужчин и две женщины, словно выпущенные из лука, улетали в неизвестность. Их ждала участь бразильских орехов, чья скорлупа разбивается при ударе о землю.

Я судорожно вцепилась во что-то под сиденьем и услышала удаляющийся визг Элизы и Лолиты. Этот визг затих, но я не слышала звуков падения.

Зато послышался скрежет металла и шелест листьев. Машина застряла в кроне огромного дерева, которое, несмотря на крутой склон, выросло до гигантских размеров.

Я не могла сильно двигаться, потому что машину раскачивало. Мое физическое состояние явно не позволяло мне перебраться на ветки, вспомнив былое мастерство. Любое движение вызывало боль в шее. Я видела водителя Марко, которого разбило о ветровое стекло. Вертикально под ним висел капот автомобиля. Тело Марко было сильно изранено, и он был, вне всякого сомнения, мертв.

Но я‑то была жива. За считаные секунды до того, как потерять сознание, я оценивала свою ситуацию. Понимала, что я попала в переплет. Болело все тело, но я все равно была жива. Помню, я еще подумала: «Интересно, надолго ли?»

Page 7

Как кольца внутри дерева показывают его возраст, так и человеческие волосы можно использовать для измерения временных промежутков. Я решила рассчитать, сколько времени провела в джунглях, положив в основу расчетов длину волос, которые у меня выросли. Бесспорно, это не самый точный научный метод. Но я точно помнила, какой длины у меня были волосы, когда мое существование в джунглях закончилось, и это был единственный способ узнать, сколько лет я провела в лесу.

Когда моя дочь Ванесса предложила написать книгу о моей жизни, перед нами встала большая проблема – определиться с датами и годами. На основе ряда факторов (мой рост, внешний вид, то, что до попадания в джунгли мне должно было исполниться пять лет) мы решили, что охотники нашли меня, когда мне было уже десять.

Когда я оказалась в джунглях, у меня была короткая стрижка. В то время детям коротко стригли волосы, потому что их было легче мыть и голова не слишком потела в тропическом климате. Понятно, что в джунглях я ни разу не стриглась. Мои черные спутанные волосы доходили до бедер и постоянно мешали мне. Я не завязывала их (и скорее всего, не догадывалась, что это вообще возможно). Если я сидела на корточках, волосы лежали на земле.

Так вот, мы решили провести эксперимент. Мы покрасили несколько прядей и измерили скорость роста волос. На примере моей дочери мы могли составить представление, с какой скоростью росли мои волосы, когда я была ребенком. Как выяснилось, скорость роста волос у нас с дочерью одинаковая. Получилось, что наши волосы растут на полтора сантиметра в месяц, следовательно, на восемнадцать сантиметров в год.

После этого мы изучили статистику роста волос в разных климатических зонах. Если за время пребывания в джунглях длина моих волос составила от восьмидесяти до девяноста сантиметров, то я прожила с обезьянами от четырех до шести лет.

Вполне возможно, что я провела в джунглях больше времени. В определенные периоды волосы могли расти медленней из-за того, что я за ними не ухаживала. Не будем забывать, что в них жили самые разные существа и организмы, так что удивительно, как они вообще росли.

Рассчитать время пребывания в джунглях помогают и другие физиологические факторы. Когда я вышла из джунглей, я еще не достигла пубертатного периода. Менструации у меня начались несколько месяцев спустя, это я помню совершенно точно. Такие вещи девочки не забывают. Вот почему мы решили, что я вышла из джунглей в возрасте десяти лет.

Мне было десять лет, и я понятия не имела о современной цивилизации. Идя за охотниками, я понимала, что в моей жизни произойдут большие перемены. Я хотела этого, и потому вышла к ним. Но одно дело – мечтать, а другое – столкнуться с реальностью. Я понимала, что очень сильно рискую. В то время я была больше обезьяной, чем человеком. Я не ходила на двух ногах, а бегала на четвереньках. Я не умела говорить и не помнила своего имени. Я вообще забыла, как быть человеком и вести себя по-человечески. Я очень долго жила с животными и даже начала думать, как животное. А у животных в жизни две главные задачи – найти пищу и выжить.

Охотники настаивали, чтобы я шла на ногах. Женщина постоянно дергала меня за руку, заставляя подняться с земли. Судя по их лицам, их очень расстраивало, что я хожу на четвереньках.

Мужчина был недоволен, что они взяли меня с собой. Смысл его слов был понятен по выражению его лица и тону. Поэтому я старалась делать то, чего они от меня хотели, хотя ходить на ногах мне было неудобно, и я чувствовала себя очень неловко.

Я боролась с желанием снова встать на четвереньки и шла вперед. Порой мне хотелось развернуться и броситься бегом назад. Мы вышли из знакомой мне территории. В воздухе слышались тревожные сигналы, которыми животные предупреждали друг друга об опасности. Эти сигналы меня пугали, потому что я их прекрасно понимала. Много лет они помогали мне выживать, и сейчас мне было сложно отключить мозг и перестать на них реагировать.

Однако меня успокаивало присутствие охотников. С ними я чувствовала себя в безопасности. Я знала, что люди сильнее всех животных, и если я нахожусь под их охраной, меня не тронет ни кабан, ни пантера, ни другое опасное животное. Между тем поведение самих людей не было таким уверенным. Охотники вели себя более нервно, чем я ожидала.

Я держалась позади них и внутренне была готова ко всему. Мне хотелось быть с ними рядом, но я знала, что не могу полностью на них положиться, в особенности на мужчину, который, казалось, терпел мое присутствие только потому, что женщина за меня заступилась. Мужчина шел впереди, прорубая мачете проход в густом подлеске, за ним следовала женщина, а потом, на некотором расстоянии, я.

Мои ноги устали. Судя по положению солнца на небосклоне, прошло много времени. Я вышла к охотникам утром, а теперь тени стали длинными и начали просыпаться ночные обитатели джунглей, но мы все еще никуда не пришли. Я невольно подумала, чем сейчас занимаются обезьяны – я ведь прекрасно знала их распорядок дня. Но тут же постаралась переключиться и больше не думать о них. Мне надо было сосредоточиться на том, что меня ждет, быть готовой к будущему, а не убегать мыслями в прошлое. Кроме того, мне было тяжело вспоминать обезьян, которых я недавно оставила.

Не знаю, что придало мне сил и уверенности в тот судьбоносный день. Через призму нескольких десятилетий кажется, что я шла к своей судьбе. Но так ли просто все было на самом деле? Мой ум явно не мыслил такими абстрактными категориями. Я покидала все то, что знала и любила, полностью доверившись доброй воле незнакомых людей. В моей душе происходила борьба. Я испытывала сомнения. Я знала, что совершила поступок, который будет иметь серьезные последствия, после которых я не смогу вернуться назад.

Я продолжала двигаться за охотниками. Подлесок редел, и мне еще сильнее хотелось опуститься на четвереньки, чтобы стать незаметной. Еще я очень хотела пить, потому что за несколько часов не сделала ни глотка воды. Люди часто прикладывались к своим металлическим фляжкам, но воды мне ни разу не предложили, а я боялась их об этом попросить. Я осматривала местность, пытаясь найти знакомые места, в которых могла бы быть вода. Однако растений с коническими листьями-чашками я нигде не видела – здесь листья у растений были плоскими.

В части джунглей, по которой мы шли, растительность была не той, к которой я привыкла. Деревья уже не росли так высоко и стали тоньше, а вместо листьев на них были еще не распустившиеся почки. Если в знакомой мне части джунглей из-за густой листвы и высоких деревьев у земли царил полумрак, то здесь все было залито солнечным светом. На местности с разреженной растительностью меня было видно издалека, поэтому я неожиданно почувствовала себя голой. Солнце слепило глаза.

Подлесок исчез, мачете был уже не нужен, и мужчина пристегнул его к своему рюкзаку. Мы ушли совсем далеко от знакомых мне мест. Рельеф изменился. Появились холмы с довольно крутыми подъемами. Охотники остановились и снова принялись спорить между собой.

Подойдя ближе, я поняла причину остановки. Мы дошли до глубокой пропасти, которая казалась концом мира. В нескольких метрах от людей земля заканчивалась и начинался крутой обрыв. Даже с верхушки самого высокого дерева я никогда не видела ничего подобного. Вдалеке виднелись сине-фиолетовые горы, и внутреннее чувство подсказало мне, что мой путь лежит именно туда. Между нами и горами расстилалось такое огромное море зелени, что далекие горы казались почти недостижимыми. Мы находились на вершине мира. У меня начала кружиться голова и, чтобы не упасть, я схватилась за ствол дерева.

Наконец охотники закончили свой спор и снова двинулись в путь. Оказывается, мы не подошли к краю мира, потому что вниз по крутому склону вела тропа. Она выводила к грунтовой дороге, на которой я заметила большой предмет. Он показался мне знакомым, но я не могла вспомнить его назначение. Только когда мы приблизились к этому предмету, меня осенило. Это была машина! И она мало отличалась от той, что привезла меня в джунгли.

На меня нахлынули воспоминания. Я словно узнавала машину и ее части: пыльный и немного побитый капот, кузов с металлическими обручами, покрытыми серо-зеленым брезентом, окна кабины и колеса.

Охотники сняли с себя оружие, фляжки, рюкзаки, мачете и закинули их в кузов автомобиля. Женщина посмотрела на меня и подала знак, который нельзя было не понять: «Подойди ко мне». Я вышла из низкого кустарника, в котором пряталась. Женщина снова жестом приказала мне сесть в кузов машины.

Внутри стояла страшная вонь. Кузов был почти до отказа забит клетками с пойманными животными. Небольшие клетки были изготовлены из металлической сетки, и в них сидели мелкие зверюшки и насекомые – ящерицы или огромные бабочки. В клетках побольше сидели знакомые мне птицы: обычные и длиннохвостые попугаи и макао. Других птиц я не узнала. В клетках, сделанных из досок или из другого твердого материала с просверленными дырками, скорее всего, находились усыпленные животные. Учитывая высокую температуру в кузове, многие из них наверняка были уже мертвы.

Рядом со мной стояла клетка с обезьянкой. Я была рада увидеть ее, хотя обезьянка была не такой породы, как животные моей стаи. Она «говорила» на языке, который я не совсем понимала, но чаще всего из клетки слышались кряхтящие звуки, которые издавали «мои» обезьяны, когда болели или были недовольны. Обезьянка иногда громко ухала, видимо пытаясь сообщить своим сородичам, что попала в беду и ей требуется помощь. Но ее стая была далеко, ее никто не слышал, и ей уже не суждено было увидеть своих сородичей.

«Что же я натворила?» – думала я. Я доверилась людям, которые ловили, сажали в клетки и мучили других живых существ!

Я постаралась успокоить обезьянку, но, что бы я ни говорила, ей лучше от этого не становилось. Женщина закрыла борт кузова, села в кабину, мотор заработал, и мы тронулись. Мне все больше казалось что, выйдя из джунглей, я совершила большую ошибку.

XV

Мы ехали всю ночь без остановки. Из-за брезента кузова я мало что видела. Да и видеть в темноте было особо нечего. Воздух в кузове был спертый, пахло экскрементами испуганных животных. Трупные мухи и другие насекомые рассерженно жужжали, соревнуясь со звуком мотора.

Из кабины до меня доносились голоса охотников, и время от времени кто-то из пойманных животных издавал протяжный и скорбный стон. Я чувствовала себя как в тюрьме. Я сама отдалась в руки этим охотникам, и, хотя они не заперли меня в клетку, я не могла от них сбежать. Мне нравилось в джунглях, и стая обезьян стала моей семьей, но гармония с животным миром закончилась в тот день, когда я увидела индианку, которая родила в джунглях. Несмотря на то что жизнь не раз давала мне возможность убедиться, что люди – это коварные и хладнокровные убийцы, я знала, что не успокоюсь до тех пор, пока они меня не примут. Я поняла, что являюсь членом человеческой стаи и хочу жить среди них. Я должна была пережить все, что мне предназначено судьбой. Желание вернуться к людям было настолько сильным, что затмило все остальные порывы.

Я дремала. Монотонный звук мотора меня усыплял, но, как только я засыпала, машина наезжала на кочку, и я вздрагивала. Помню, что один раз машина остановилась и, заглянув в кабину, я увидела, что мужчина и женщина целуются. Меня одновременно поразил и оттолкнул вид того, как они гладили волосы друг друга и подолгу соприкасались ртами.

Мужчина ненадолго отошел по нужде, а потом, когда он вернулся, отошла и женщина. Я была заперта в кузове машины, и справлять свои потребности могла только под себя, как и все сидевшие в клетках животные.

Каждый раз, проснувшись, я начинала волноваться об обезьянке. Я трясла решетку клетки и ворковала до тех пор, пока она не откликалась. После этого, успокоенная, я снова начинала дремать. Вначале обезьянка бодро отвечала мне, но постепенно ее голос становился слабее. К концу ночи я снова потрясла решетку и позвала ее, но не услышала ответа. Тишина была зловещей. Я разглядела на полу клетки неподвижное тельце и поняла, что ее не стало.

Я заплакала и громко, отчаянно завыла. Мне вторили остальные сидевшие в клетках животные. С уходом моего маленького нового друга во мне что-то умерло. Вместе с ним я раз и навсегда потеряла связь с моей обезьяньей семьей.

Даже если охотники слышали стоны в кузове, они не обратили на них внимания. Машина продолжала нестись вперед, к неизвестной мне цели. За эту ночь мы останавливались только раз, чтобы купить бензин. Когда взошло солнце, я захотела посмотреть, где мы находимся.

Через щелку в брезенте я увидела длинную дорогу, убегающую вдаль. Колеса автомобиля поднимали пыль. Зеленые массивы, которые я видела с высокого обрыва, казались бескрайними, но сейчас леса не было видно. Мы ехали у подножия высокой горы. С одной стороны громоздились и уходили вверх больше камни, а с другой был крутой обрыв с бездонной пропастью.

Меня мутило от духоты и неприятного запаха. Нахлынули воспоминания о том, как меня везли в грузовике, когда украли из дома. Тогда мы ехали по грунтовой дороге с ухабами и в кузове очень трясло. Нынешняя ситуация очень походила на ту, и от этого настроение у меня было не самое лучшее.

Солнце село, но сквозь брезент стал просачиваться новый яркий свет. Я подумала, что это светлячки. В джунглях светлячков было очень много. Мне нравилось смотреть, как они медленно кружатся в ночной темноте. Однако тот свет, который я видела из кузова, был гораздо ярче. Казалось, его источники находились над дорогой на одинаковом расстоянии друг от друга. Я подумала, что они, скорее всего, сделаны руками человека. Этот свет раздражал мне глаза, они начали слезиться.

По краям дороги стояли огромные жилища – не из бамбука и пальмовых листьев, а из какого-то твердого материала песочного цвета. От вида этих гигантских домов я еще больше испугалась. Нарастающий шум, странные запахи, свет волновали меня.

Эти места сильно отличались от деревни индейцев. Домов становилось все больше, свет ярче, на дороге появились другие автомобили, ослеплявшие меня фарами и оглушавшие ревом моторов. Я волновалась все сильнее. Я нервно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, откуда придет опасность, чтобы быть к ней готовой. Больше всего мне не нравился шум. К гулу автомашин прибавились другие человеческие звуки, которые напомнили мне то, что я слышала в лагере индейцев. Но они были во много раз сильнее, и вскоре у меня заболели уши и голова. Раздавались и другие странные звуки, источник которых я не могла определить. Как потом я узнала, это были гудки автомобилей и музыка, показавшаяся мне тогда очень назойливой.

Конечно, я слышала музыку в своей жизни до джунглей, хотя совершенно забыла это слово. В джунглях я иногда производила разные звуки для собственного удовольствия, а индейцы в лагере играли на разных инструментах, например дули в длинные тростниковые трубки. Но в этой новой музыке был очень сильный и частый ритм, который «бил» по моим чутким ушам.

Я была в ужасе. Когда я раньше пыталась представить себе, как живут люди, мне казалось, что их города будут похожи на знакомое мне поселение индейцев. Я не была готова к такому шумному безумному месту со странными запахами и проносящимися на огромной скорости автомобилями.

Ничто здесь не напоминало мне о прошлом. Конечно, за последующие несколько дней и недель я вспомнила некоторые детали человеческой жизни, но тогда, судорожно вцепившись в борт автомобиля, я мечтала только об одном – чтобы этот кошмар закончился и я снова оказалась в любимых джунглях. Я хотела вернуться туда, где меня любят, где я чувствую себя в безопасности в кругу моей большой обезьяньей семьи. Что я сделала плохого, чтобы заслужить ужасные вещи, которые со мной происходили?

Машина замедлила ход, съехала с большой дороги, несколько раз подпрыгнула на ухабах и остановилась. Мотор выключили. Я напряглась и принялась осматриваться. Через дырку в брезенте виден был лишь забор из деревянных кольев. Что охотники собираются со мной делать? Они привезли меня в свой лагерь?

Я услышала, как хлопали двери кабины. Потом раздался звук отодвигаемых задвижек, и борт кузова открылся. Животные в клетках оживились и заворочались. Они загудели, начали бить крыльями, чирикать и ухать. Обезьянка лежала в клетке бездыханной.

Солнце садилось, но вместо солнечного света меня слепили фары проносящихся на большой скорости автомашин.

Я инстинктивно не любила скорость. В моем мире джунглей она всегда означала опасность. Скорость говорила о появлении хищника. Скорость – это пуля, стрела или клыки и зубы хищного зверя. Я сжалась и покрепче ухватилась за борт. Мне было страшно выходить из машины.

Но охотники пока не собирались доставать меня из кузова. Мужчина быстро заглянул внутрь, и они вместе с женщиной направились к забору из частокола. Я понятия не имела, что таилось за этим частоколом. Пока я радовалась, что меня оставили в покое и в относительной безопасности. Я не собиралась никуда убегать. У меня вообще в голове не было никаких мыслей. Все, что находилось за пределами кузова, казалось слишком страшным, поэтому я зажмурила глаза, забилась в самый дальний угол и молча корила себя. Как глупо и бездумно я потеряла все, что любила и ценила, и в результате оказалась в этой кошмарной ситуации!

Ждать мне пришлось недолго. Вскоре послышались голоса. Я открыла глаза и увидела, что охотники вернулись. Я посмотрела на них и поняла, что женщина, которой я так необдуманно доверилась, ничем не отличалась от мужчины. Она выглядела такой же бессердечной и холодной. Я сжалась и постаралась забиться еще глубже в угол кузова. Охотники стали показывать знаками, что мне надо выйти из машины, но я только оскалила зубы и начала издавать обезьяньи сигналы тревоги. От моего вида и поведения у них пропало желание меня трогать. Женщина что-то сказала мужчине и залезла в кузов автомобиля. Она протянула ко мне руку, но я снова показала зубы.

Мужчина потерял терпение, и я испугалась еще сильнее. В руках он держал какую-то грязную тряпку. Он забрался в кузов, чтобы помочь женщине, и тут я поняла, что он собирается делать. У него в руках был мешок, в каких охотники перевозили обезьян, усыпленных дротиками со снотворным.

Я начала сопротивляться. Я громко издавала звуки, выражающие агрессию, пыталась их укусить и отбивалась. Но они двигались слишком быстро. Они схватили меня и вытащили из кузова. Вокруг машины собралась небольшая толпа людей, которые, скорее всего, вышли посмотреть, что происходит. В отличие от индейцев, лица которых чаще всего были каменными и ничего не выражали, собравшимся людям все происходившее по каким-то странным причинам казалось смешным.

Оказалось, в руках мужчины был не мешок, а тряпка, которой они хотели меня прикрыть. Скорее всего, это было простое полотенце. Охотники рывком подняли меня на ноги, и женщина набросила тряпку мне на плечи. Она схватила меня за руку и потащила по выложенной камнем тропинке, ведущей к частоколу и стоящему за ним дому, навстречу тому, что готовила мне судьба.

XVI

Камни и утоптанная земля под ногами были холодными и твердыми. У индейцев вход в дом в лучшем случае завешивали тканью, но в этом доме была дверь.

Охотники крепко держали меня за запястья, не давая мне кусаться. Женщина толкнула дверь, и она открылась. Мы вошли внутрь: сначала женщина, потом я, и за мной мужчина. Я зажмурила глаза, как делают маленькие дети, когда боятся, и почувствовала, что поверхность под моими ногами стала теплее и ровнее. Я стояла на чем-то очень ровном и твердом, изготовленном из материала красного цвета. Я осмотрелась и поняла, что нахожусь в комнате, заполненной вещами, назначение которых оставалось для меня неизвестным. Но здесь было теплее, чем на улице, и уютней, поэтому я немного расслабилась. Кто знает, может быть, в этом доме ко мне будут хорошо относиться и заботиться обо мне.

Но инстинкт и опыт подсказывали, что не стоит рассчитывать на ласковый прием. Лица охотников были суровыми, без жалости и сострадания.

«Анна-Кармен!» – громко закричал мужчина. Я не поняла значения этих слов, которые были для меня лишь пустым звуком, но тон мужчины не внушал доверия. Из другой части дома появилась толстая женщина с суровым выражением лица. Она была далеко не молода, с холодными зелеными глазами и изборожденным морщинами лицом, на котором годы жизни запечатлели недовольное, заносчивое и властолюбивое выражение.

Я внутренне содрогнулась от предчувствия, что встреча с этой женщиной не сулит мне ничего хорошего. Интуиция подсказывала, что надо держаться от нее подальше. К счастью, женщина сама не испытывала желания подходить ко мне. Охотники начали быстро переговариваться с ней на своем странном и непонятном языке, а она периодически поглядывала на меня с открытым презрением. Выражение ее лица напоминало мину вождя индейцев во время нашей короткой встречи.

Меня снова охватило уныние. Женщина-охотник крепко держала меня за руку, словно я в любой момент могла убежать. Может быть, я бы и убежала, если бы знала куда, но то, что я видела на улице, вселяло в меня непреодолимый страх.

Через некоторое время толстая женщина вышла из комнаты. Добрые человеческие чувства, которые могли бы существовать между мной и охотниками до того, как мы вошли в этом дом, испарялись, как высыхает вода на листьях на вершине дерева после дождя.

Толстая женщина вернулась. На одной ее руке сидел ярко-зеленый попугай незнакомой мне породы, а в другой она держала то, чего я еще не видела. Казалось, это стопка сухих листьев. Женщина показала листья охотникам. Они снова заговорили, и я поняла, что женщина хочет отдать их охотникам.

Тут женщина-охотник разжала руку и подтолкнула меня в спину. Я мало что знала о жизни и порядках людей, но существуют поступки и действия, понятные без слов. Я поняла, что меня меняют. Однажды у индейцев я видела что-то подобное – один индеец отдал другому связку бананов. Меня очень удивило подобное поведение, потому что обезьяны редко отдают свою еду добровольно. В обмен на бананы второй индеец дал первому горшок. Происходящее со мной напоминало ту ситуацию – охотники меняли меня на попугая и сухие листья.

Следующие несколько минут и часов останутся в моей памяти на всю жизнь. Как я жалела, что покинула свою семью в джунглях! Охотники вышли, даже не обернувшись. Я все еще ощущала тепло руки женщины-охотника. С чего я взяла, что она спасет меня и будет обо мне заботиться? Почему я приняла такое глупое решение и поверила, что она не желает мне зла?

Однако жизнь продолжалась. Я осмотрелась кругом и увидела фрукты на подносе. Некоторые из них были мне знакомы по джунглям. В комнате был хлеб, наподобие того, какой пекли индейцы у себя в деревне. Я не ела уже два дня. Я быстро схватила то, что лежало ближе, и стала есть. Я не ожидала удара длинным деревянным предметом по руке и не представляла, какой сильной окажется боль.

В последующие дни меня много били. Я начала запоминать имена людей и названия предметов. Например, то, чем меня били, называлось деревянной ложкой. Анна-Кармен носила эту ложку за поясом и пользовалась ей при любом случае. Била она очень больно. Я узнала, что пачка сухих листьев, на которые меня променяли (плюс, конечно, попугай), на языке людей называлась «деньги». У меня были большие пробелы в образовании, но я быстро училась и впитывала новую информацию, как губка. И первый урок был очень простым – нельзя верить людям.

Анна-Кармен (имя которой я запомнила одним из первых) закрыла за охотниками дверь в темноту. Я исподлобья начала рассматривать мою мучительницу. Это была дама с огромной шеей, которая тряслась, когда она разговаривала, и веками, выкрашенными синей и зеленой тушью. Анна-Кармен напоминала диковинного жука, правда, не такого красивого, какие встречаются в джунглях.

Я была уверена, что задача этой женщины – причинить мне боль. Правда, здравый смысл подсказывал, что если бы она хотела меня убить, то вряд ли отдала бы за меня попугая и сухие листья. Но зачем я была ей нужна? Я нервничала. Я была готова к борьбе. Если женщина на меня бросится, я свою жизнь дешево не отдам и буду драться до последнего.

Кроме страха, я испытывала сильный гнев: за то, что сама вошла в западню, за сидящих в клетках и убитых животных, в особенности за несчастную маленькую обезьянку. Правда, я утешала себя мыслью о том, что та бедняга уже отмучилась и больше ей ничего не грозит.

Анна-Кармен заговорила, сотрясая воздух, и ее многочисленные подбородки угрожающе затряслись. Она напомнила мне одну птицу, за которой мне нравилось наблюдать в джунглях. Эта ночная птица умела надувать огромный красный зоб. Птица вставала, наклоняла голову, клевала что-то в листьях, потом разворачивалась на сто восемьдесят градусов, надувала и сдувала зоб. После этого она повторяла все действия в обратном порядке и снова ложилась.

Я не знала, почему птица так себя вела, и понятия не имела, зачем Анна-Кармен делает то, что она делала. Ее слов я тоже не понимала и поэтому ничего ей не ответила. Это ее очень удивило. Она снова изрыгнула поток звуков и на этот раз, чтобы я лучше поняла, сильно дернула меня за уши. Я вскрикнула от боли, и, вполне возможно, Анна-Кармен тоже кое-что поняла, а именно – что я не знаю ее языка. Ну и в придачу – что я не умею говорить.

«София!» – громко позвала Анна-Кармен. От звука ее голоса я подпрыгнула. Незамедлительно и непонятно откуда появилась София. Мне стало ясно, что в доме есть другие комнаты и другие люди. София оказалась женщиной гораздо моложе Анны-Кармен. Ее лицо напомнило мне лицо индианки, которая рожала в джунглях, несмотря на то что у Софии были запавшие глаза и она была старше. София была стройной и красивой. Она носила оранжевого цвета туфли. Точно так же, как у Анны-Кармен, ее глаза были накрашены синим и черным. И точно так же, как я сама, эта София боялась Анны-Кармен.

Кроме нее, появилась девушка, которая разговаривала немного иначе, чем все остальные. Она чем-то отличалась – может быть, у нее было какое-то недомогание или инвалидность. Все называли ее Ла Бобита, и она напоминала мне женщин из деревни индейцев. У нее была смуглая кожа и длинная иссиня-черная челка. Она все время сидела в углу на кухне, судя по всему, не умела говорить и только иногда издавала странные звуки. Правда, она умела громко кричать, когда ее били.

Выслушав сотрясавшие воздух указания, София отвела меня в другую комнату. Я не представляла, что они хотят со мной сделать, но казалось, что я им омерзительна. Вид у них был такой, будто они не хотят ко мне прикасаться.

Я вошла в менее ярко освещенную комнату и содрогнулась, увидев в ее центре большой металлический и побитый временем ушат, подобие которого я видела у индейцев. София начала наполнять ушат водой из огромных канистр. Что она задумала – сварить меня в ушате, как индейцы варили свои большие корешки? Я оцепенела от ужаса.

Невозможно описать эмоции, которые я тогда испытывала. Я долго выживала в джунглях и могла полагаться только на себя. Я допускала ошибки и училась на них. За исключением случая, когда меня выгнали из деревни индейцев, никто ни разу не заставлял меня что-то делать. Мои воспоминания о родном доме и жизни до джунглей сохранились в виде каких-то отрывочных проблесков: стручки гороха, тропинка на нашем участке, моя черная кукла. Все стерлось, исчезло. Я была не просто диким животным, а загнанным в угол диким животным. Я напряглась и сделала стойку, чтобы показать, что готова прыгнуть на любого, кто ко мне подойдет и заставит лезть в ушат с водой. При этом я издавала звуки, свидетельствующие о том, что я скорее животное, чем человек.

Но это Софию не остановило. Она налила воды, твердо подошла ко мне и, без страха схватив меня за предплечья, стала что-то говорить. Мне стало понятно, что она действительно собирается запихнуть меня в ушат. Мне вообще ужасно не понравилось ее прикосновение, причинявшее боль. Прикосновения обезьян всегда были очень нежными. Чтобы показать свою любовь, они могли, например, нежно обнять мохнатыми лапами за плечи. Они очень аккуратно и мягко своими пальчиками искали у меня в волосах личинок и другую живность. А прикосновение Софии казалось мне очень грубым.

София решила, что одной ей со мной не сладить, и громко позвала на помощь: «Лолита! Имельда! Элиз!»

Что бы ни значили эти слова, но они прозвучали как сигнал тревоги, который загонял обезьян на верхние ветки деревьев. Три женщины появились словно из-под земли. С одной Софией я бы точно справилась, но против взрослых четырех женщин у меня не было шансов, даже если бы страх утроил мои силы. Они быстро меня схватили за руки и за ноги и бросили в воду.

Я ужасно испугалась. С деревьев я не раз слышала панический рев животных, которых на водопое хватали кайманы. Мне вообще казалось, что нормальные существа не могут жить в воде. И я начала кричать, как кричали испуганные животные на водопое.

Женщины не обратили на это ни малейшего внимания. Они взяли в руки инструменты пытки – длинные деревянные палки с жесткой щетиной на концах. У одной из них в руках оказался огромный кусок мыла. Они вместе на меня накинулись и стали тереть мое тело и мыть спутанные волосы.

Я сопротивлялась с силой, которую в себе даже не подозревала, но это было бесполезно. Женщины с остервенением терли и мыли меня, несмотря на мои вопли. Эта брутальная гигиеническая процедура отличалась от нежных прикосновений обезьян, как небо и земля. Впервые в жизни мое собственное тело мне не принадлежало, меня поработили и могли делать со мной все, что заблагорассудится. Я больно переживала потерю контроля над своими действиями и своей жизнью.

К тому времени чистая вода в ушате превратилась в темно-коричневую, в которой я уже не могла рассмотреть свои руки и ноги. Женщины о чем-то поговорили, вынули меня из ушата, поставили на пол и вынесли ушат с грязной водой.

Судя по всему, пока меня никто не собирался варить и есть, но если я считала, что мои страдания закончились, я глубоко ошибалась. Пустой ушат снова внесли в комнату и принялись наполнять чистой водой. Видимо, они планировали снова меня в него засунуть. На этот раз я сопротивлялась еще более ожесточенно. Я извивалась всем телом, визжала и вырывалась, поэтому женщины решили не окунать меня второй раз в ушат, а поставили на жесткий коврик. Они взяли полотенца, предварительно обмакнув их в воду, и принялись меня тереть, словно пытаясь содрать всю кожу. Вероятно, они уже устали, и тот способ мытья, который они выбрали, был для них самым безопасным и легким.

Page 8

Прошло несколько часов, а может быть, и несколько дней. Я поняла, что была без сознания, а теперь пришла в себя. Я только что видела висящее тело мертвого человека, а сама скрючилась в автомобиле, и у меня жутко болело все тело. В нем, казалось, что-то трещало и проходили электрические разряды. Я пыталась сфокусировать взгляд и тут услышала:

– Привет!

Я пошевелилась, и острая боль пронзила меня. Где я? Где машина? Все было как в тумане. Сплошная пелена. Я почувствовала поблизости источник сильного света и начала усиленно моргать, чтобы лучше видеть. Что это был за свет, я тоже не разобрала. Может, это солнце? И, вообще, кто со мной разговаривает? Привидение?

– Привет! – повторил голос. Мне показалось, что он принадлежит женщине. – Привет, дорогая! Пришла наконец в себя? Ты знаешь, тебе очень повезло, что ты выжила.

Передо мной была женщина в белом и в каком-то головном уборе. Может, это ангел? Я к тому времени уже слышала об ангелах. Они жили на небесах и были очень хорошими. Может, я попала на небеса? Почему же тогда женщина говорит, что я жива? А если я не на небесах, то где? Я ничего не понимала.

Видимо, женщина почувствовала мой вопрос, хотя я его не задала. Она придвинулась поближе:

– Ты в больнице. Как ты себя чувствуешь?

– Мне больно, – ответила я. – Все тело болит. А что с остальными? Они умерли?

Выражение лица женщины изменилось.

– Да, увы, – ответила она и добавила: – Кроме тебя, больше никто не выжил. Как я уже сказала, тебе очень повезло. И повезло, что ты пришла в сознание. Ты голову себе сильно разбила.

Так, значит, я попала в больницу? А если я в больнице, то она должна быть врачом. Я слышала, что врачи работают в больницах и помогают людям. О медсестрах я еще не знала. У женщины был добрый голос. Может, она была ангелом на земле?

Я снова попробовала пошевелиться, но из-за боли не смогла этого сделать.

– Я тоже умру? – спросила ее я. Судя по боли, это был очень вероятный сценарий.

Женщина покачала головой:

– Нет, не умрешь.

Она говорила совершенно уверенным тоном.

– Ты выздоровеешь. У тебя синяки и порезы, но здесь есть такая штука под названием «рентген». Тебе сделали этот рентген, и никаких переломов у тебя нет. Так что теперь это только вопрос времени, чтобы твое тело зажило.

Откуда-то из-за бортика кровати она достала планшет с листом бумаги и подошла ко мне с другой стороны. Рядом был застекленный шкаф, в котором я увидела свое отражение. Я себя не узнала. Голова была слишком большой и напоминала воздушный шарик. На ней были синяки и кровоподтеки, и волосы замотаны бинтом. На руках и ногах у меня были повязки.

Женщина улыбнулась.

– Тебе очень повезло, – повторила она, – потому что полиция была уже на месте.

Я неожиданно вспомнила о полиции, но ничего не ответила, потому что мне было больно говорить.

– Полиция увидела водителя и вызвала вертолет, который вытащил машину. И в ней оказалась ты, – объяснила она. Женщина улыбнулась, и я решила, что она мне нравится. – Ты была под сиденьем, это тебя и спасло. Представляешь?

Казалось, ей приятно сообщать мне эти детали, и она сама за меня очень рада.

– Потом ты лежала здесь без сознания и вот наконец пришла в себя. Никто не знает, кто ты и откуда. Нам необходимо связаться с твоими родителями. Как их найти?

Тут я поняла, что женщина была не одна. У кровати стояли два человека в аккуратно отглаженной зеленой форме. У них на поясах были пистолеты, а в руках одного из них – блокнот. В отличие от женщины в белом, мужчины не улыбались, и их лица были серьезными. Мне эти мужчины не понравились.

– Так с кем мы можем связаться? – повторила свой вопрос женщина. – Кому сообщить, что ты жива и где ты находишься?

Я вспомнила мертвых девушек Анны-Кармен, и подумала, что только я одна пережила катастрофу. Знает ли Анна-Кармен о смерти ее девушек? Что она со мной сделает и как меня накажет? Я не должна была находиться в автомобиле. Меня ждут серьезные проблемы. Поэтому я покачала головой и сказала:

– У меня никого нет. Вам не с кем связываться.

Один из мужчин заговорил:

– Как все это произошло? Кем были пассажиры машины?

– Где ты живешь? Ты местная? – спросил второй мужчина.

– В Лома де Боливар, – ответила я и тут же об этом пожалела, сообразив, что меня могут снова отдать Анне-Кармен.

Женщина снова склонилась надо мной.

– Не волнуйся, – сказала она. – Эти люди тебе помогут. Через несколько дней, когда тебе станет лучше, они отвезут тебя домой. Хорошо?

– Значит, Лома де Боливар, – повторил один из мужчин и что-то записал в свой блокнот.

Я плохо помню следующие несколько дней, за исключением белых стен больницы. Медсестры (к тому времени я поняла, что в больнице, кроме врачей, работают и медсестры) за мной ухаживали. Я ела, пила и много спала. Постепенно боль в теле проходила, и мне становилось лучше. Я много думала о том, что со мной произойдет после того, как меня выпишут из больницы. Меня отвезут назад к Анне-Кармен. От этой мысли мне было ужасно горько, но я ничего не могла изменить.

Через неделю, а может быть, и через две за мной приехали полицейские. Они посадили меня в джип, и мы отъехали от здания больницы. Полицейские задавали мне много вопросов, и наконец я произнесла слово «Кармен». Не знаю, зачем я проговорилась. После этого полиция доставила меня к дому Анны-Кармен.

Я смотрела на дом, окруженный неровным частоколом, сорняки и коз. Меня переполняло чувство ужаса. Я медленно показала пальцем на дом.

– Так, значит здесь? – уточнил один из полицейских.

– Да, – прошептала я, – здесь.

Они повели меня по тропинке к дому. Козы заблеяли, а дверь дома открылась еще до того, как мы успели к ней подойти. Оттуда вышла Анна-Кармен. Ее лицо было одновременно разгневанным и удивленным.

– Добрый день, мадам, – сказал один из полицейских. – По нашей информации, вот эта девушка из вашего дома.

Анна-Кармен была настолько удивлена, что не нашлась что ответить.

– Я думала, что эта тварь погибла, – пробормотала она наконец.

Если даже полицейские были удивлены ее реакцией, они не сказали ни слова.

– А ну, заходи! – прошипела Анна-Кармен и дернула меня за руку.

– Это ваша дочь, не так ли? – спросил один из полицейских.

– Дочь? – Ана-Кармен с презрением плюнула. – Нет, это животное не моя дочь. Кто угодно, но только не дочь.

Она подзатыльником подтолкнула меня внутрь дома. Полицейские не обратили внимания на ее поведение, потому что в то время грубое обращение с детьми в Колумбии было нормой и ни у кого не вызывало удивления. Они перебросились с Анной-Кармен парой фраз и уехали. Я помню, что они выразили ей соболезнования по поводу смерти двух ее девушек. Потом они сообщили, что я еще не окончательно оправилась и выздоровела. Анна-Кармен была очень расстроена моим появлением. Ей была совершенно безразлична моя судьба.

Дверь за полицейскими закрылась, и я сжалась в предвкушении наказания.

– Ты что им обо мне рассказывала? – спросила Анна-Кармен. – Что ты говорила об этом доме и о том, что здесь происходит?

Я поспешила заверить, что я молчала как рыба.

– Даже не думай о том, чтобы кому-нибудь рассказывать о моем доме! – пригрозила она. – Чтоб никто не знал, чем я здесь занимаюсь!

Я продолжала уверять ее, что я никому ничего не рассказывала и не собираюсь этого делать. Честно говоря, я все еще не до конца представляла себе, чем занимается Анна-Кармен, хотя могла бы об этом давно догадаться. Я была очень наивной, и мне было всего около одиннадцати лет. Я уверена, что полиция прекрасно знала, что погибшие девушки не были дочерьми Анны-Кармен, а также были в курсе, чем занимается хозяйка дома. Поэтому я не понимаю, почему Анна-Кармен так переживала. Эти полицейские появились на пороге ее дома не для того, чтобы обвинять ее в преступлениях, а чтобы вернуть ей ее собственность, то есть меня. Вот и все. То, что полицейские думали, знали или подозревали, не имело никакого значения. Они просто выполнили свою работу, доставив меня по адресу, который я указала.

Несмотря на это, Анна-Кармен была полна решимости меня наказать. Она схватила сковородку и с силой ударила ею меня по спине. За что она меня била? Наверное, за то, что я осталась в живых.

Я помню боль от того удара. В глазах у меня потемнело, и мне показалось, что я теряю сознание. Еще я помню охватившее меня чувство отчаяния оттого, что все вернулось на круги своя и я по собственной глупости снова оказалась в этом проклятом доме.

Однако после этого происшествия во мне что-то изменилось, словно я увидела все новыми глазами. Я начала лучше понимать людей и мотивацию их поступков: почему они поступают так, а не иначе, как они себя ведут и как живут. И скажу вам, у меня складывалось не самое лестное мнение о человечестве.

Я наконец догадалась, что имела в виду та женщина у магазина, которая предупреждала меня о том, что происходит в доме Анны-Кармен, и советовала из него убежать. Я поняла, что она имеет в виду под словом «мясо». До меня дошло, что Анна-Кармен держала бордель (хотя в мыслях я не использовала это слово). Я жила в доме, где женщины должны были «развлекать» мужчин – старых и молодых, известных и неизвестных, богатых и бедных. Среди клиентов заведения были два известных футболиста, игравших за лучшие клубы Колумбии.

Женщины работали только три недели в месяц. Оставшееся время они пили какие-то отвары и болели. Иногда у них начинал расти живот, и они на некоторое время исчезали, чтобы родить. Точно так же, как индианка в джунглях, они рожали где-то в укромных местах, но, в отличие от индианки, не воспитывали, а отдавали своих детей. Я много раз видела в местном магазине объявление с текстом «Продаем детей». Я никогда не забуду этого объявления. Женщины продавали своих детей, и кто-то их покупал. Я все хуже и хуже думала о людях.

После автокатастрофы Анна-Кармен стала еще злее, чем раньше. Мне стало казаться, что она решила меня извести. По большей части Анна-Кармен меня не замечала, но как только я совершала малейшую ошибку, она впадала в страшный гнев. Она всегда меня жестоко наказывала, но после автокатастрофы она начала терять над собой контроль. Она била меня так больно и сильно, что я стала бояться за свою жизнь.

С моего возвращения из больницы прошло несколько недель. Настроение Анны-Кармен оставалось плохим – она потеряла двух девушек, а также хорошего клиента. Однажды я вытирала пятно на полу веранды. Это было пятно от пива, сока или чего-то липкого. От него было сложно избавиться, и я чуть руки в кровь не стерла.

В то время в доме, кроме меня с Анной-Кармен, никого не было. Я оттирала пятно и чувствовала, что она на меня смотрит. Она произнесла мое имя, я подняла глаза и увидела, что Анна-Кармен улыбается. Я тут же заподозрила неладное. Одну руку Анна-Кармен держала за спиной, словно прятала от меня подарок. «Интересно, что это она держит?» – подумала я.

Анна-Кармен жестом приказала мне сесть на пол. Когда я это сделала, она вынула из-за спины веревку и связала мне колени. Я пыталась сопротивляться, но Анна-Кармен была гораздо сильнее. Потом она связала мне запястья, проволокла несколько метров по земле и привязала к водосточной трубе. Она принесла кусок старой кожи и этим кляпом заткнула мне рот. Все шло к тому, что Анна-Кармен собирается меня убить.

Мне было сложно дышать из-за заткнутого в рот кляпа. Анна-Кармен принесла из кухни сверток, в котором оказался набор ножей. Не оставалось никаких сомнений – она хочет от меня избавиться.

Выбрав один из ножей, среднего размера, Анна-Кармен принялась размахивать им у меня под носом и выкрикивать прегрешения, в которых я повинна.

– Ни один из клиентов тебя не хочет! – кричала она. – Ни один! От тебя никакого прока! Я зря потратила на тебя деньги! Из-за тебя две мои лучшие девушки погибли! От тебя только проблемы – мне и всем в этой деревне! Ты никому не нужна, и все хотят, чтобы ты поскорее исчезла! Поэтому сейчас ты умрешь!

Лезвие ножа блестело в солнечных лучах. Анна-Кармен всегда обращалась со мной чересчур жестоко. Судя по ее поведению, она была психически неуравновешенной, но в тот момент мне показалось, что она просто сошла с ума.

– Я могу уйти, – пыталась произнести я, но не смогла из-за кляпа.

Анна-Кармен смотрела на меня помутневшими от бешенства глазами и продолжала кричать, как помешанная:

– У тебя нет родителей! У тебя в этом мире вообще никого нет. Никто не заплачет, если ты исчезнешь. И никто не будет задавать никаких вопросов. Тебя можно убить легко и безнаказанно.

Скрючившись у ее ног, я описалась от страха. Анна-Кармен этого даже не заметила. Ее глаза блуждали. Все ее внимание было сосредоточено на ноже и на том, куда именно его в меня воткнуть.

Я сучила ногами по мокрому от собственной мочи полу и пыталась что-то произнести. Но из-под кляпа раздавалось только мычание. Я не знала, в чем провинилась, но все равно пыталась выдавить из себя слово «прости», в надежде, что она пощадит меня.

Анна-Кармен посмотрела мне в глаза и занесла нож для смертельного удара. В этот момент послышался скрип двери и громкий мужской голос. Это был Руфино. Тот самый Руфино, который досаждал мне своим храпом и на которого я вывалила стакан льда из морозилки. Он меня спас. Анна-Кармен замерла с ножом в руках, Руфино еще раз ей что-то крикнул, и она отбросила оружие.

Руфино поднял меня на ноги и развязал. Пока они с Анной-Кармен громко спорили, я убежала в сад и спряталась.

– А ну-ка, немедленно возвращайся! – раздался голос Руфино. – Убери ту гадость, которую ты за собой оставила!

Дрожа всем телом, я вернулась на веранду, схватила швабру и начала вытирать мокрое пятно. Я так сильно дрожала, что швабра выпадала у меня из рук.

– Идиотка, ты даже убрать за собой не в состоянии! – орал на меня Руфино, и его голос, казалось, проникал до самых моих костей. – Возьми швабру как следует и уберись так, чтобы все было чисто!

Он грубо схватил Анну-Кармен за локоть и увел в дом. Я продолжала вытирать пол, задыхаясь от рыданий. Только через несколько часов я перестала дрожать и смогла успокоиться.

Я так и не знаю, что произошло в тот день. Возможно, у Анны-Кармен случился приступ психического заболевания, от которого она страдала. Хотя мне кажется, что она хладнокровно планировала меня убить. Вероятно, прежде у нее не было возможности это сделать. В тот день никого не было дома, и она решила привести свой план в действие. Да и Руфино, скорее всего, пощадил меня только потому, что подумал о последствиях моего убийства для себя и Анны-Кармен. Может, он просто не знал, что потом делать с моим телом.

Тем не менее даже после этого случая у меня не возникло желания убежать из дома Анны-Кармен. Вспоминая эти события, я поражаюсь, как глупо тогда себя вела. Почему я не убежала в ту ночь? Меня парализовал страх, я решила, что какой судьбе быть, такой не миновать. И осталась.

Больше Анна-Кармен меня не трогала. Я держалась от нее подальше, в постоянном страхе ожидая, что в ее глазах снова появится то странное, сумасшедшее выражение, которое я увидела, когда она хотела меня убить. Руфино никуда не уезжал и тоже, видимо, за ней внимательно следил. Я задумывалась о побеге, но страх парализовал мою волю. Несмотря на опыт лет, проведенных в джунглях, я боялась жизни на улице больше, чем у Анны-Кармен. Я не представляла, куда могу убежать и как буду добывать себе еду.

Однажды к вечеру раздался стук в дверь. Влажный и жаркий день подходил к концу, солнце садилось. Дверь из-за жары не закрывали. Я увидела, что дверной проем закрыла огромная фигура высокого мужчины.

– А, Серджио! Заходи! – приветливо сказала Анна-Кармен. – Как твои дела? Добро пожаловать.

Мужчина был одет в костюм с галстуком. На улице его ждало такси.

Я занималась уборкой на кухне и прислушивалась к их разговору.

– Мне нужна самая молодая девочка, – сказал Серджио. – Кого можешь предложить?

Он вынул из кармана большой складной нож, а потом достал толстую пачку денег. Я знала, что самым молодым девушкам в заведении Анны-Кармен было лет четырнадцать. Хотя я была младше (мне было около одиннадцати), я не видела поводов для беспокойства. Ведь Анна-Кармен сама говорила, что я никому не нравлюсь. Клиенты никогда меня не выбирали.

Анна-Кармен что-то тихо сказала мужчине и показала на меня. Мужчина повернулся ко мне. Я попятилась и спряталась за дверью. Но было уже поздно – мужчина меня заметил, рассмотрел, и на его губах появилась улыбка.

– Не волнуйся, – услышала я голос Анны-Кармен, отвечавшей на вопрос, который мне не удалось расслышать. – Ты помани ее пакетом чипсов, и она сядет к тебе в машину.

Я оцепенела от ужаса, схватившись за дверную ручку, которую должна была протереть. Вот и настала моя очередь. Я так долго пыталась гнать от себя мысль, что это рано или поздно произойдет, но сейчас происходило именно это. По улыбке мужчины я поняла, что я его устраиваю. Очень скоро я стану «мясом», и он будет делать из меня сосиски.

Я выскочила из-за двери и бросилась в одну из комнат. Там стояло несколько кроватей. Сначала я спряталась под ближайшей, потом залезла под среднюю и, наконец, забилась под самую дальнюю. Я слышала, как Анна-Кармен говорила, что мне нравятся чипсы, и она сейчас их принесет. Она даст мужчине чипсы, тот выманит меня из-под кровати и увезет. Анна-Кармен считала, что я покорно пойду за мужчиной, если он пообещает мне чипсы.

Я увидела, как две пары ног направились в сторону кухни. Я мысленно поблагодарила женщину, которая предупреждала меня о том, что этот страшный день настанет. Я вспомнила ее совет: «Беги, Глория, беги. Беги как можно быстрее».

И тогда я поняла, что это моя последняя возможность. Я не знала, куда бежать и что со мной будет. Но я должна как можно быстрее исчезнуть из этого дома.

Я вылезла из-под кровати и бросилась к открытой двери, ведущей на улицу.

XXI

Я бежала так быстро, как никогда в жизни не бегала. Меня подгонял страх. Я не оборачивалась, чтобы посмотреть, преследуют меня или нет. Я слишком боялась, что меня догонят и поймают.

Мне кажется, что я бежала несколько часов. Стемнело, наступила ночь, и мои ноги подкашивались от усталости. Я не знала, какое расстояние преодолела, в какую сторону направляюсь и где нахожусь. Я давно оставила позади пыльные улицы Лома де Боливар и оказалась в каком-то более крупном городе. Там было гораздо больше машин, на перекрестках толпилось много людей, магазины сияли освещенными витринами, и отовсюду слышалась музыка и голоса. Я никогда не была в этих местах и поняла, что добежала до центра Кукуты.

Наконец я осмелела, обернулась и осмотрелась по сторонам. Ни Анны-Кармен, ни кого-то из ее девушек, ни мужчины не было видно. Совсем рядом я заметила парк, в котором росли кусты и высокие деревья. Как я потом узнала, это был городской парк Сан-Антонио. Я напилась воды из фонтана и умылась.

От вида густой зелени мое настроение улучшилось. Я пробежала вдоль границы парка, чтобы оценить стоящие там деревья. Ни одно из них не было достаточно высоким и удобным для того, чтобы провести ночь на его ветках, поэтому я устроилась под развесистым старым деревом манго.

Несколько минут я пролежала, вспоминая уходящий день. У меня болели не только ноги, но и все тело, и мне надо было хоть немного прийти в себя. Я прислушивалась к шуму большого города, а потом услышала другие, более тихие звуки. Когда мои глаза привыкли к темноте, я поняла, что в парке я не одна. Вокруг под деревьями и кустами лежали дети.

Все они, без сомнения, были беспризорниками. В их глазах я читала грустные истории. Что им пришлось пережить и был ли у них опыт, подобный тому, который я получила у Анны-Кармен? У меня возникло ощущение, что мы все в одной лодке. Не было сказано ни слова, но между нами мгновенно родилось взаимопонимание.

После всех кошмаров, которые я пережила, в полной неизвестности по поводу будущего, я все равно была рада увидеть детей. У Анны-Кармен я чувствовала себя очень одинокой. Здесь я могла начать новую жизнь. Я еще не знала, сколько времени мне суждено прожить беспризорником на улице. Я успокоилась, закрыла глаза и крепко заснула.

Наутро я поняла, что снова нахожусь в джунглях, но эти новые джунгли гораздо опаснее. В принципе, задачи и тут и там были одинаковыми – найти еду и не попасться в лапы хищникам. Только в городе вместо хищников были преступники, которые могли тебя изнасиловать, и полиция. Я поняла, что мне пригодятся прежние умения и качества, но также необходимо приобретать новые.

Кукута была обычным колумбийским городом. Большей частью одноэтажные дома (в местах, где часто бывают землетрясения, нет смысла строиться высоко) были покрыты черепицей. По улицам ходили старые желтые автобусы. Большая часть машин тоже была старой, словно их купили на свалке. По внешнему виду города нельзя было сказать, что в нем живут богатые люди.

На рынках продавали разные виды мяса, овощей и фруктов. Часто животных и птиц продавали живыми. Помню, на рынках целые ряды с живыми курицами, подвешенными за ноги. Свиней, коз и других крупных животных привязывали к воткнутому в землю колышку. Покупатели выбирали животное, привозили его домой, убивали и съедали. В городе можно было добыть и бесплатные фрукты, например манго, которые росли в городских парках.

Бедняки не жили в черте города. У них не было денег, чтобы платить за квартиру, поэтому они селились на склонах гор. Там они могли выращивать овощи и фрукты, содержать животных и строить лачуги. Я удивлялась, что бедняки спускались в город за водой. Эти люди приходили издалека и уносили воду в канистрах на коромыслах. Кроме этого, они умудрялись мыться и стирать свое белье в протекавшей в городе реке.

В Колумбии экваториальный климат, поэтому там нет разных времен года и всегда жарко и душно. В теплом и влажном воздухе микробы распространяются очень быстро. Вода в городе тоже была грязной, что способствовало распространению заболеваний и высокой детской смертности.

Жизнь детей была непростой. Родителям приходилось много работать, и у них не оставалось времени присматривать за детьми. Многие матери вскоре после родов выходили на работу. Они оставляли новорожденных дома или брали с собой. Зачастую рабочий день начинался еще до рассвета. Матери приносили детей на работу и клали их в картонную коробку, чтобы они не мешались. В стране не существовало никакой системы социальной помощи детям и матерям. Жители Колумбии были истовыми католиками, и только во время церковных праздников у родителей появлялось свободное время для детей.

Дети школьного возраста должны были ходить в школу, но многие прогуливали, потому что взрослые не успевали уследить за ними. Вместо арифметики и правописания дети изучали науку выживания на улицах. Многие воровали еду, одежду или становились «карманниками». В конечном счете они обманывали самих себя, потому что отнимали у себя возможность счастливой и осмысленной жизни в будущем.

Во всей Колумбии и в Кукуте было много беспризорных детей. Вера запрещает католикам использование презервативов. Рождаемость в стране высокая, семьи большие, доходы низкие, и детей постарше зачастую выгоняют на улицу. Самая тяжелая судьба выпадает на долю девочек, которым приходится зарабатывать проституцией по собственной воле или после того, как их изнасиловали. Дети проституток иногда живут на улицах с самого рождения.

Мне было очень больно за этих детей. Я не знала, как они оказались на улице и чем занимаются их родители, но не могла смотреть на маленьких беспризорников без слез. Я была возмущена тем, что молодые матери родили детей, а потом по эгоистичным соображениям бросили их.

Возможно, мои рассуждения были неправильными. Кто я такая, чтобы судить посторонних людей? Что я знаю о том, в каких условиях зачали этих детей и какая судьба выпала их матерям? Я была подростком и смотрела на мир с подростковым максимализмом. Я жила в борделе Анны-Кармен и извлекла из моего опыта некоторые уроки. Я осознавала, что секс для многих мужчин не имеет никакого отношения к любви. Я знала, что проституток покупают за деньги, словно товар. И я была прекрасно знакома с последствиями, к которым такая жизнь приводит. Мужчина может многое обещать, женщина может поверить, а через девять месяцев оказаться с ребенком, у которого нет отца.

Я не желала себе такой жизни. Я мечтала о другом: о семье, доме, муже и детях. Я настолько сконцентрировалась на этой картине будущего, что не принимала от окружавших меня подростков никаких предложений, связанных с сексом, алкоголем, наркотиками и преступлениями. «Не торопись, – говорила я себе, – имей терпение, и твое время придет».

Вспоминая те времена, я и сама поражаюсь тому, насколько сильной и целеустремленной я тогда была. Я думала о далеком будущем и не шла на компромисс. Я даже не представляю, откуда подросток, которым я тогда была, смог так мудро видеть и понимать жизнь. Я была совершенно уверена, что моя жизнь будет счастливой и у меня будут семья, дети и внуки. Я хотела, чтобы из меня в этой жизни что-нибудь получилось – не только ради самой себя, но и ради моих детей, потому что я не желала, чтобы они страдали так, как довелось мне. Наверное, я подсознательно поняла, как наш выбор влияет на то, что мы имеем в этой жизни.

Я многому научилась в джунглях. Я умела защищаться, могла постоять за себя, была в состоянии найти себе пропитание, знала, как избежать опасности. Я умела обходить стороной все, что было способно меня убить. Жизнь в борделе Анны-Кармен показала мне, какими подлыми могут быть мужчины. Я не хотела, чтобы жизнь заставила меня продавать своих детей. Я понимала, что проституция – это тупик.

В то первое утро в городе я проснулась и начала думать, что бы поесть. На земле лежало много упавших с деревьев плодов манго, и воздух от обилия фруктов казался сладким. Я обрадовалась, что могу набрать столько манго, сколько мне хочется. Никто на меня не кричал и не заставлял что-либо делать. Я чувствовала себя прекрасно.

Я утолила голод и решила посмотреть, что нового покажет мне город. Я вдыхала запахи выхлопных газов, готовящейся еды, раскаленного асфальта, слышала крики детей, разговоры прохожих, гудки автомобилей и музыку. Дети в парке Сан-Антонио были одеты в обноски и, судя по их поведению, показались мне мудрыми не по годам. В городе было столько всего нового, яркого и интересного!

Я решила исследовать окрестности. В этих новых «джунглях» все происходило быстро. Несмотря на то что я никого не знала, я уже не чувствовала себя одинокой. Дети в Лома де Боливар обходили меня стороной, не хотели играть и вообще иметь со мной каких-либо дел. Здесь, в парке, все было по-другому. Бесспорно, между беспризорниками существовала конкуренция и иерархия, но у нас был общий враг – взрослые наподобие Анны-Кармен. Внутреннее чувство подсказывало мне, что я стала частью большой команды.

Скоро я хорошо себя зарекомендовала. В джунглях я научилась прятаться. Я была сильной и быстрой. Сперва я, по примеру остальных детей, рылась в мусорных бачках в поисках еды, но через некоторое время освоила новый способ добывать пропитание – воровство. Сначала я воровала еду, чтобы не умереть с голоду, но потом стала заниматься этим еще и из спортивного азарта. Я очень гордилась тем, что большинство детей питается объедками, в то время как я в состоянии украсть еду из магазинов и даже дорогих ресторанов.

Я была миниатюрной, и в воровском деле это очень помогало. Я могла забраться под стул на веранде ресторана и следить за поваром. Как только он выставлял готовое блюдо на стойку, чтобы официанты отнесли его клиентам, я выскакивала и хватала еду. Иногда официанты этого даже не замечали, а если и видели меня, то не всегда бросались вдогонку.

Если я воровала в магазине или в лавке, то старалась держаться за спиной покупателя, чтобы меня не видел продавец. Я хватала сосиски, хлеб или фрукты и стремительно убегала. Я умела быстро бегать (очень ценное качество, когда тебя преследует взрослый), а также проворно перелезать через ограды и забираться на деревья.

Самым опасным временем для беспризорника была ночь. Когда ты спишь, с тобой могут сделать все, что угодно. Однажды ночью, через несколько дней после того, как я пришла в Кукуту, я спала на скамейке в парке и проснулась от того, что меня тормошили за плечо и в глаза светил яркий свет. Надо мной склонились два полицейских.

Я испугалась, что меня снова отправят к Анне-Кармен. Может быть, эти полицейские специально меня искали, что вернуть в бордель?

– Отпустите! – закричала я. – Не трогайте меня!

Я извивалась как уж, пытаясь освободиться.

– Gamina, поспокойнее! – прикрикнул на меня один из полицейских (gamina – так называли в Колумбии беспризорников). – Не надо сопротивляться, ты никуда не денешься.

Я не успела окончательно проснуться, размахивала руками и била пустоту, словно во сне. Но я не сдавалась. Я была уверена, что нападение – это лучшая защита, и попыталась ударить одного из полицейских в глаз.

Однако полицейский ловко увернулся.

– Gamina, неплохой удар! – похвалил он и сказал: – Завязывай, понятно? Ты пройдешь с нами.

Меня посадили в автомобиль с мигалкой, отвезли в отделение и провели в комнату, где за высоким столом сидел суровый откормленный полицейский. В руке у него была ручка, которой он периодически на меня показывал.

– Как тебя зовут? – строго спросил он. Мне не хотелось называть ему имя, которое мне дали в борделе, потому что эту часть своей биографии я оставила в прошлом. Мне не нужно было, чтобы меня снова отправили к Анне-Кармен.

– Эээ… – промямлила я. – Если честно, у меня нет имени.

– Да ладно! Конечно, у тебя есть имя, – ответил мужчина. – У всех есть имя. Вот Риккардо, а вот это Мануэль. Как тебя называют сверстники на улице?

Я задумалась. Беспризорники уже дали мне кличку, но мне неохота было открывать ее полицейскому.

– Ты понимаешь, о чем тебя спрашивают? – настаивал полицейский. – Как тебя называют другие беспризорники?

Я решила, что моя новая кличка не имеет никакого отношения к Анне-Кармен и я могу ее назвать.

– Пони Мальта, – наконец сказала я.

– Что? Ты пить хочешь? – переспросил полицейский.

– Нет, – я покачала головой. – Именно так меня все зовут. Пони Мальта. Честное слово.

– Правда? Как напиток? – Полицейский поднял глаза к небу. – Ладно, хоть как-то я же тебя должен записать.

Pony Malta – это солодовый сладкий напиток, который продавали в небольших узких бутылках из темного стекла. Кто-то заметил между нами некоторое сходство. Я тоже была маленькой, темной и худой. И все беспризорники стали называть меня Пони Мальта. Это было еще одно имя, которое я не выбирала, а мне дали другие. Но я решила, что для полицейского оно вполне сойдет.

iknigi.net

Читать книгу «Девушка без имени» онлайн

Огюст-Эжен Лефевр, инквизитор первого ранга, терпеть не мог дождя. Осень с ее бесконечными ливнями и сыростью всегда нагоняла на него меланхолию. Вот и теперь, стоя на ступенях Дворца правосудия и дожидаясь, когда кучер выведет-таки его экипаж из-под навеса, Лефевр закрывал голову от потоков воды толстой папкой с документами по делу убийцы, прозванного Мороженщиком, ругал себя за то, что не взял утром шляпу и чувствовал, что, в общем и целом, жизнь снова повернулась к нему задом.

Наконец, экипаж остановился возле ступеней, и Лефевр, забравшись внутрь, бросил мокрую папку на скамью и сердито стукнул тростью в стенку: давай, двигайся, лентяй ты этакий. Впереди было целых три праздничных дня во славу Рождества святой Агнес, и Лефевр собирался поехать за город — отдохнуть в своем деревенском доме, посидеть у камина с бокалом хорошего вина и умной книгой, прогуляться возле озера. Теперь на этих прекрасных планах можно было ставить крест: в такую погоду лучше оставаться дома, сидеть, как сыч, в своем кабинете…

Экипаж подпрыгнул на какой-то колдобине, Лефевр прикусил язык и выругался. Столичные дорожники, сто бесов им в печень, снова начали ремонт мостовых — конечно, когда ж еще этим заниматься, как не осенью! Вот кого бы притянуть к суду инквизиции: их деятельность ничем не лучше злонамеренного колдовства. Некоторое время Лефевр думал о сегодняшнем процессе, своем выступлении и оправдательном приговоре — должно быть, именно поэтому судья и передал ему дело Мороженщика: наказывал за беспристрастность и четкую оценку событий. Во Дворце правосудия Лефевра не любили: дела о колдовстве он рассматривал чрезвычайно скрупулезно, пытаясь найти истину, а не просто отправляя подсудимых в тюрьму, как его коллеги. Подозреваешься в колдовстве — значит, виновен, и нечего тратить время на разбирательства: так считали почти все господа инквизиторы. Лефевр придерживался иной точки зрения: еще одна причина, по которой Страховид — так его называли коллеги, разумеется, за спиной и с оглядкой — не пользовался любовью товарищей по профессии. Первой причиной, конечно, была внешность: грубое скуластое лицо с чересчур крупными, тяжелыми чертами, высокий рост и некрасивые руки с длинными пальцами. На фоне прочих жителей столицы, изящных, тонкокостных, почти эльфообразных, Лефевр выделялся далеко не в лучшую сторону.

Он давно привык к своему уродству, перестал его стесняться и не вздрагивал, глядя в зеркало. Зачем стыдиться того, что ты не сможешь исправить? Покойная Бригитта, его сестра, так и не смогла смириться с тем, что родилась некрасивой — даже деньги его родителей не сумели превратить дурнушку в завидную невесту. Иногда Лефевр думал, что именно тоска и свела сестру в могилу. Когда всем сердцем желаешь давать и получать тепло и любовь, а в ответ летят злые насмешки, остается только тосковать… Лефевр не любил осень еще и потому, что Бригитта умерла от пневмонии в сезон дождей, а он не смог ее спасти. Как сказал врач, девушка просто не хотела жить, а медицина в таких случаях бессильна.

Экипаж сбавил скорость: выглянув в окно, Лефевр увидел, что они проезжают мимо человеческого цирка — его кучер, как и все остальные жители столицы, любил поглазеть на людей в клетках. Вот и сейчас, несмотря на проливной дождь, возле цирка толпился народ, таращился на уродов и уродок, тыкал пальцами, чавкал, пожирая сладкую вату. Лефевр ненавидел человеческие цирки, считая их варварским пережитком прошлого, и хотел было крикнуть кучеру, чтоб тот прибавил скорость, но внезапно замер, словно от пощечины.

— Стой! — крикнул Лефевр, и кучер послушно остановил экипаж. Лефевр смотрел в одну из клеток и чувствовал, как кровь прилила к голове и отхлынула, и прилила снова. В клетке сидела молодая рыжеволосая женщина в грязных лохмотьях, ее бледное чумазое лицо было искажено застарелым страданием и болью, а глаза…

Глаза были карими. Как у Бригитты. Как у мамы. Ни у кого в Сузе больше не было таких.

Открыв дверцу, Лефевр спрыгнул на мостовую и, не обращая внимания на дождь, пробился сквозь толпу и крепко взял за рукав человека в красном сюртучке администратора. Человек в сюртучке хотел было выругаться, но обернулся, увидел Лефевра, и злоба на его изъеденной оспой физиономии мигом сменилась раболепным подобострастием.

— Я забираю эту женщину, — сухо сказал Лефевр и указал на клетку с рыжей. Человек в сюртучке даже закашлялся от неожиданности.

— Но милорд… — промолвил он, буровя Лефевра колючим взглядом. — Это невозможно. Правила цирка.

Лефевр вынул из кармана пальто серебряный инквизиторский жетон и продемонстрировал человеку со словами:

— Ты знаешь, кто я?

— Разумеется, милорд, — по выражению лица администратора было ясно, что он с удовольствием засадил бы в клетку самого Лефевра: это во много раз увеличило бы выручку. — Но вы понимаете, наш хозяин…

— И ты, и ваш хозяин окажетесь в тюрьме через полчаса, — с ленивой угрозой промолвил Лефевр и, прищурившись, добавил: — Скажем, за укрывательство злонамеренных колдунов.

Администратор вскинул руки в жесте примирения и согласия и затараторил:

— Милорд, клянусь святой Агнес, я не знал, что она колдунья. Сейчас, сию секунду… Это ваш экипаж, да? Сейчас доставим.

Лефевр кивнул и двинулся к экипажу. Конечно, пришлось подождать: девушку доставили через четверть часа, когда инквизитор начал терять терпение — должно быть, администратор ругался с директором. Но, в конце концов, рыжую приволокли и засунули в экипаж. Администратор выглядел угрюмым и еще более озлобленным, чем раньше. На его физиономии наливался свежий синяк. Девушка забилась в самый темный угол, и Лефевр, смерив администратора презрительным взглядом, произнес:

— Благодарю за сотрудничество. Всех благ.

Когда экипаж снова покатил по улице, Лефевр всмотрелся в бледное девичье лицо с разводами грязи и следами давнишних побоев и спросил, вложив в голос всю возможную мягкость и доброжелательность:

— Как тебя зовут?

Девушка отшатнулась от него и вжалась в угол так. словно Лефевр ее ударил. Похоже, он и представить не мог, сколько ей довелось пережить. Побои, наверняка изнасилования, пытки… Лефевр почувствовал, как сердце болезненно сжимается от сочувствия.

— Ну я же не бью тебя, не ругаю, — с прежним теплом проговорил он. — Как тебя зовут, милая?

Рыжая закрыла лицо ладонями и заплакала.

— Ведьма нет имени, — проговорила она с ужасным каркающим акцентом. Впрочем, если смягчить этот акцент, получше приспособить к валеатскому языку, то получится тот самый выговор, который Лефевр с детства слышал в речи матери.

На мгновение он закрыл глаза, вспоминая те слова, которым его обучила мать, и сражаясь с острым страхом того, что он мог забыть чужую речь или же незнакомка вообще не говорит на этом языке. Наконец, Лефевр собрался с духом и произнес по-русски:

— Как тебя зовут?

Девушка медленно отвела ладони от лица, и теперь в ее взгляде был чистый, беспримесный ужас, словно Лефевр выбрался из самых глубоких пещер Пекла. Ее губы задрожали.

— Вы тоже с Земли? — хрипло прошептала она по-русски и схватила Лефевра за руку. — Вы русский? Господи…

knigochei.net


Смотрите также