Мальчик по имени хоуп


Лара Уильямсон - Мальчик по имени Хоуп

Лара Уильямсон

Мальчик по имени Хоуп

Text and illustrations © Lara Williamson, 2014

© Денисова П. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Глубоко в закоулках мозга я храню список желаний. Например, я хочу, чтобы моя сестра Ниндзя-Грейс поступила в институт на Северном полюсе и приезжала погостить домой раз в год. На сутки. Еще я хочу помочь Шерлоку Холмсу разгадать какую-нибудь совершенно невероятную тайну, самую сложную из всех, что ему когда-либо попадались. Если она будет связана с зомби, то совсем прекрасно. Я хочу стать первым из людей, кто совершит полет на Луну в одиннадцать лет. Когда я прилечу туда, то скажу: «Это совсем маленький шаг для человека и огромная головная боль для его мамы». Я хочу, чтобы моя собака перестала пожирать планеты и выташнивать их на ковер. И наконец, моя самая большая мечта – это чтобы папа меня любил.

Этого добиться будет сложнее всего. Сложнее даже, чем уговорить маму отпустить меня в путешествие длиной в 3 844 000 километров (примерно столько от Земли до Луны). По правде говоря, я и без отца неплохо обхожусь. Не то чтобы это было легко, но до сих пор мне удавалось запихнуть свои чувства куда подальше и не выпускать наружу. Ну, до сегодняшнего дня. А сегодня все изменилось.

Вот я сижу в гостиной и ем бутерброд с арахисовым маслом. И тут на экране телевизора появляется папа. Прямо у меня под носом! Прямо здесь, в нашей гостиной, куда он не приходил уже многие годы. Хлеб прилипает у меня к нёбу (вот за это я и люблю бутерброды с арахисовым маслом; оно такое липкое, что странно, как его еще не продают в тюбиках вместо клея). Чтобы не задохнуться, мне приходится как следует повращать языком. Можно сказать, что вечер понедельника в нашем доме не задался с самого начала.

Если бы я мог, я бы выключил папу. Щелкнул кнопкой, пока-пока, и пусть бы он растворился в черноте экрана. Но это как-то неправильно – без спроса делать собственного отца невидимым. Будто прочитав мои мысли, папа поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза и кивает. Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

Ладно, должен сказать, что очень скоро мой шок сменился кое-чем другим: безмолвным восторгом. Я так рад видеть папу в Пэрэдайс-Пэрэйд, здесь ему самое место! Дело в том, что папа у меня стал телеведущим. Правда, нас разделяет стеклянный экран, но все равно это так чудесно, особенно для понедельника, что я улыбаюсь. Улыбаюсь как мальчик, к которому наконец-то вернулся папа. И еще как мальчик, у которого от арахисового масла слиплось во рту.

Ниндзя-Грейс входит в комнату, бросает взгляд на экран и раскрывает рот, как золотая рыбка.

– Папа! – сообщает она. – Папу показывают по телевизору.

Да она просто гений!

– Это еще что за хрень! – продолжает возмущенно сестра. – Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь. Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего. Как-то неправильно это все.

Что тут может быть неправильного? Я растерянно заморгал. Даже сам Моисей бы радовался, что папа снова появился в нашей жизни. Это же так здорово! Я, конечно, представлял себе его возвращение несколько иначе. В реальности обошлось без тысячи разноцветных кексиков с начинкой, что пятнами окрашивает ванильную глазурь. Папино имя мы шоколадной крошкой на этих кексах тоже не писали. Но это не важно: все равно он будет рядом, совсем у нас под носом. Мы сможем видеть его каждый день. Это будет телешоу, которое просто нельзя пропустить. Если Ниндзя-Грейс не понимает, как замечательно нам теперь станет, то она совсем выжила из своего крошечного умишка. Самая лучшая новость с того раза, когда мама купила мне скейт мшисто-зеленого цвета с особо крепкими подшипниками.

– Ты что, не рада его видеть? – спрашиваю я.

Во рту у Ниндзи-Грейс блестит нить слюны, натянутая, как струна банджо.

– Пришлите такси до психушки для Дэниела Хоупа, если он считает, что папа по телевизору – это хорошая идея, – говорит сестра. Струна лопается.

Кстати, Ниндзя-Грейс не всегда была Ниндзей-Грейс. Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями. Именно это и случилось с Грейс Хоуп, когда она стала подростком. Поэтому Ниндзя-Грейс и вопит сейчас:

– Этот человек умер для нашей семьи.

Словесный ниндзя кидает мне в спину кинжал!

– И лучше бы тебе с этим смириться, если ты не хочешь неприятностей, – стреляет Ниндзя-Грейс с губы.

Но что бы она там ни говорила, я все равно буду думать, что это просто здорово. Если отец внезапно прославился, то и дети его станут знаменитыми. Ребята в школе будут просить у меня автографы. С этого дня я стану звездой в школе Святой Девы Врат. Вижу как наяву: вот я открываю свой сайт, становлюсь звездой Интернета. Возможно, у меня даже будет своя страничка. Назову ее «Сын». Парни будут умолять меня стать капитаном сборной по футболу, а девчонки – писать у себя в блокнотах «миссис Дэн Хоуп». Тетки в столовой станут класть мне больше картошки с маслом и карри, и я скажу им, что просто лопну, а они скажут мне, что не лопну, потому что они обожают смотреть на моего знаменитого папу по телевизору. Наверное, мама именно это называет «подмаслиться».

По правде говоря, папа всегда хотел попасть в телик. Поэтому, наверное, зря я так уж удивился. Брать интервью, общаться с публикой, болтать без умолку – все это у него получалось отлично. Заметьте, нам и в голову не приходило, что он когда-нибудь уйдет из местной газеты, где работал журналистом. Как же мы ошибались. Промотайте всего четыре года – и оп! Он уже бросил жену и детей – и привет, звезда экрана.

Самое паршивое во всем этом – момент, когда он бросает детей. Папа ушел, когда мне было всего семь. День начался как обычно, а закончился тем, что мы с Грейс сидели на верхней ступеньке лестницы. В двенадцать лет сестра была еще нормальной. Внизу на кухне гремели ящики, и я, помню, решил, что мама сердится. Раз ее так злит готовка, думал я, то не нужен мне ее ужин. Наверняка это мясная запеканка. Меня она тоже бесила, потому что в фарше было полно резинок, которые стучали по зубам. Грейс говорила, что резинки правильно называть хрящами. Раздалось какое-то бум-бум, а потом долгий вздох, будто открыли бутылку с газировкой. Грейс посмотрела на меня и сказала, что, по ее мнению, речь совсем не о запеканках и хрящах. Папа пытался успокоить маму, но это заводило ее еще больше. Она все твердила, как огорчает ее другая женщина.

Конец ознакомительного отрывка Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену? ДА, ХОЧУ

libking.ru

Книга «Мальчик по имени Хоуп»

Пусть эта книга грустная, пусть я выплакала все глаза, пока читала, но всё равно она замечательная. Потрясающая история о мальчике, который хотел, чтобы у него был папа.

Дэниелу Хоупу 11 лет. Прошло 4 года, как папа оставил их и ушёл в другую семью. Мама Вэл, старшая сестра Ниндзя-Грейс и, собственно, он, Дэн, остались одни. Время шло, жизнь начала идти своим чередом и вот однажды по телевизору мальчик увидел телеведущего и узнал в нём своего папу. С этого дня Дэн потерял покой. Он писал письма, ходил к отцу на работу, нашёл его новый дом и даже сыграл в темноте на гитаре... Все эти поступки щедро сопровождались мыслями мальчика, ведь в книге он единственный рассказчик. И это было так трогательно, и в то же время грустно. Грустно от того, что читатель понимает то, чего, в силу возраста, не могут понять дети. Грустно от их печали и такой всепоглощающей веры в родителей, от такой огромной любви к людям, которые их предали. Но детское сердце оно такое - всегда надеется, ждёт, любит и прощает.

Дело в том, что без папы я живу только потому, что приходится. Я не выбирал такую жизнь, и я раз за разом пытаюсь вернуть его обратно.

Мне понравились персонажи. Главный герой - замечательный мальчик. Добрый, весёлый, немного мечтатель. Смешила его подруга Джо - эксперт по религиозным делам. Местами раздражала Грейс, которая старше и вроде бы должна понимать многие вещи, но это же дети, поэтому я не придираюсь. Понравилось, как автор преподносит эту историю. Как умело Лара Уильямсон перекрывает грусть любовью. На одной страничке слёзы так и просятся вырваться наружу, а на другой уже улыбаешься сквозь них от умиления.

Я не знаю, почему так происходит, - что взрослые отказываются от ответственности. Как у них хватает наглости избегать своих детей, не поддерживать связь. Да, понятно, между родителями могут произойти разные вещи, и бывает так, что семью уже не спасти, но ведь дети в этом не виноваты. Честно, я рада, что в книге такой финал. И счастлива, что у полюбившегося героя появился шанс отпустить всё и жить дальше.

Честно говоря, я не уверен, то ли святой Гавриил меня исцелил, то ли я исцелился сам. Все, что я знаю, - это то, что я долго-долго думал, что у меня неидеальная семья, а потом понял, что это не важно. Важно, что для меня она самая лучшая. Я счастлив. Вот и все. Твой любящий сын,

Дэн.

www.livelib.ru

Лара Уильямсон - Мальчик по имени Хоуп

Эта книга о мальчике, который верит: надежда не умирает никогда!После того как папа ушел из семьи, жизнь Дэна Хоупа перевернулась с ног на голову: мама погрустнела, сестра Ниндзя-Грейс стала вредной, а десять заветных желаний не может исполнить даже святой Гавриил, в которого так верит подруга Дэниела Джо Бистер.Но вдруг… вдруг, если папа вернется, все снова встанет на свои места: мама повеселеет, Ниндзя-Грейс вновь станет Принцессой Грейс, а желания одно за другим начнут сбываться? Дэн Хоуп живет в надежде на эту встречу. Он открывает электронную почту и начинает писать:«…Пожалуйста, ответь на мое письмо, как сможешь. Я нашел твой адрес на сайте телеканала. Я умник, а? Мама говорит, что это я в нее пошел, но я не совсем уверен, что это абсолютная правда.Люблю, Дэн».

Лара Уильямсон

Мальчик по имени Хоуп

Text and illustrations © Lara Williamson, 2014

© Денисова П. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Глубоко в закоулках мозга я храню список желаний. Например, я хочу, чтобы моя сестра Ниндзя-Грейс поступила в институт на Северном полюсе и приезжала погостить домой раз в год. На сутки. Еще я хочу помочь Шерлоку Холмсу разгадать какую-нибудь совершенно невероятную тайну, самую сложную из всех, что ему когда-либо попадались. Если она будет связана с зомби, то совсем прекрасно. Я хочу стать первым из людей, кто совершит полет на Луну в одиннадцать лет. Когда я прилечу туда, то скажу: «Это совсем маленький шаг для человека и огромная головная боль для его мамы». Я хочу, чтобы моя собака перестала пожирать планеты и выташнивать их на ковер. И наконец, моя самая большая мечта – это чтобы папа меня любил.

Этого добиться будет сложнее всего. Сложнее даже, чем уговорить маму отпустить меня в путешествие длиной в 3 844 000 километров (примерно столько от Земли до Луны). По правде говоря, я и без отца неплохо обхожусь. Не то чтобы это было легко, но до сих пор мне удавалось запихнуть свои чувства куда подальше и не выпускать наружу. Ну, до сегодняшнего дня. А сегодня все изменилось.

Вот я сижу в гостиной и ем бутерброд с арахисовым маслом. И тут на экране телевизора появляется папа. Прямо у меня под носом! Прямо здесь, в нашей гостиной, куда он не приходил уже многие годы. Хлеб прилипает у меня к нёбу (вот за это я и люблю бутерброды с арахисовым маслом; оно такое липкое, что странно, как его еще не продают в тюбиках вместо клея). Чтобы не задохнуться, мне приходится как следует повращать языком. Можно сказать, что вечер понедельника в нашем доме не задался с самого начала.

Если бы я мог, я бы выключил папу. Щелкнул кнопкой, пока-пока, и пусть бы он растворился в черноте экрана. Но это как-то неправильно – без спроса делать собственного отца невидимым. Будто прочитав мои мысли, папа поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза и кивает. Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

Ладно, должен сказать, что очень скоро мой шок сменился кое-чем другим: безмолвным восторгом. Я так рад видеть папу в Пэрэдайс-Пэрэйд, здесь ему самое место! Дело в том, что папа у меня стал телеведущим. Правда, нас разделяет стеклянный экран, но все равно это так чудесно, особенно для понедельника, что я улыбаюсь. Улыбаюсь как мальчик, к которому наконец-то вернулся папа. И еще как мальчик, у которого от арахисового масла слиплось во рту.

Ниндзя-Грейс входит в комнату, бросает взгляд на экран и раскрывает рот, как золотая рыбка.

– Папа! – сообщает она. – Папу показывают по телевизору.

Да она просто гений!

– Это еще что за хрень! – продолжает возмущенно сестра. – Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь. Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего. Как-то неправильно это все.

Что тут может быть неправильного? Я растерянно заморгал. Даже сам Моисей бы радовался, что папа снова появился в нашей жизни. Это же так здорово! Я, конечно, представлял себе его возвращение несколько иначе. В реальности обошлось без тысячи разноцветных кексиков с начинкой, что пятнами окрашивает ванильную глазурь. Папино имя мы шоколадной крошкой на этих кексах тоже не писали. Но это не важно: все равно он будет рядом, совсем у нас под носом. Мы сможем видеть его каждый день. Это будет телешоу, которое просто нельзя пропустить. Если Ниндзя-Грейс не понимает, как замечательно нам теперь станет, то она совсем выжила из своего крошечного умишка. Самая лучшая новость с того раза, когда мама купила мне скейт мшисто-зеленого цвета с особо крепкими подшипниками.

– Ты что, не рада его видеть? – спрашиваю я.

Во рту у Ниндзи-Грейс блестит нить слюны, натянутая, как струна банджо.

– Пришлите такси до психушки для Дэниела Хоупа, если он считает, что папа по телевизору – это хорошая идея, – говорит сестра. Струна лопается.

Кстати, Ниндзя-Грейс не всегда была Ниндзей-Грейс. Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями. Именно это и случилось с Грейс Хоуп, когда она стала подростком. Поэтому Ниндзя-Грейс и вопит сейчас:

– Этот человек умер для нашей семьи.

Словесный ниндзя кидает мне в спину кинжал!

– И лучше бы тебе с этим смириться, если ты не хочешь неприятностей, – стреляет Ниндзя-Грейс с губы.

Но что бы она там ни говорила, я все равно буду думать, что это просто здорово. Если отец внезапно прославился, то и дети его станут знаменитыми. Ребята в школе будут просить у меня автографы. С этого дня я стану звездой в школе Святой Девы Врат. Вижу как наяву: вот я открываю свой сайт, становлюсь звездой Интернета. Возможно, у меня даже будет своя страничка. Назову ее «Сын». Парни будут умолять меня стать капитаном сборной по футболу, а девчонки – писать у себя в блокнотах «миссис Дэн Хоуп». Тетки в столовой станут класть мне больше картошки с маслом и карри, и я скажу им, что просто лопну, а они скажут мне, что не лопну, потому что они обожают смотреть на моего знаменитого папу по телевизору. Наверное, мама именно это называет «подмаслиться».

По правде говоря, папа всегда хотел попасть в телик. Поэтому, наверное, зря я так уж удивился. Брать интервью, общаться с публикой, болтать без умолку – все это у него получалось отлично. Заметьте, нам и в голову не приходило, что он когда-нибудь уйдет из местной газеты, где работал журналистом. Как же мы ошибались. Промотайте всего четыре года – и оп! Он уже бросил жену и детей – и привет, звезда экрана.

Самое паршивое во всем этом – момент, когда он бросает детей. Папа ушел, когда мне было всего семь. День начался как обычно, а закончился тем, что мы с Грейс сидели на верхней ступеньке лестницы. В двенадцать лет сестра была еще нормальной. Внизу на кухне гремели ящики, и я, помню, решил, что мама сердится. Раз ее так злит готовка, думал я, то не нужен мне ее ужин. Наверняка это мясная запеканка. Меня она тоже бесила, потому что в фарше было полно резинок, которые стучали по зубам. Грейс говорила, что резинки правильно называть хрящами. Раздалось какое-то бум-бум, а потом долгий вздох, будто открыли бутылку с газировкой. Грейс посмотрела на меня и сказала, что, по ее мнению, речь совсем не о запеканках и хрящах. Папа пытался успокоить маму, но это заводило ее еще больше. Она все твердила, как огорчает ее другая женщина.

Потом я решил, что они говорят про школу, потому что Грейс сказала: «Какая-то филькина грамота». У меня занемела спина. Если бы я тогда не встал, то в жизни бы больше не разогнулся и ходил, как бабуин, до конца своих дней. Грейс сказала, что мне лучше не уходить, потому что теперь началось самое интересное: папа заговорил о новом приключении, а мама кричала, что он заигрался. Грейс решила: это отличная новость и теперь мы повеселимся всей семьей. Может, поедем куда-нибудь. Но папа-то орал, что хочет быть самостоятельным. Речь явно не шла о веселых каникулах. Он ничего не сказал ни про сахарную вату, ни про трейлеры. Да и про нас тоже.

Я не расслышал, что сказал папа дальше, голос у него стал какой-то невыразительный, а потом раздалось глухое «шлеп», будто на стол уронили большой кусок ветчины. Мама плакала, и гул ее плача то поднимался, то опускался, будто она одной рукой вела легкий самолет. Наконец она закричала, что устала от факультативных занятий отца, а папа в ответ – что с него довольно и его тошнит от ее истерик. Когда я спросил Грейс, что это значит, она прошептала, что истерика – это школьный предмет, вроде математики.

В этот момент дверь кухни распахнулась, и Грейс на пузе, как змея, поползла к своей комнате, чтобы папа не застал ее на лестнице. Но я не мог сдвинуться с места. Папа распахнул входную дверь и с силой захлопнул ее за собой. Нарциссы на обоях затрепетали.

Я вернулся в свою спальню. Я был рад, что все это закончилось. И клялся, что никогда больше не буду есть запеканку, и не пойду в школу, и не стану ходить, как бабуин. Ну ладно, насчет последнего я еще подумаю, потому что это прикольно.

После того вечера все пошло как-то наперекосяк. Нам больше не разрешали покупать картошку фри в местном магазине под названием «Бригада Жарки». Если верить Грейс, которая вынюхала всю историю, папа сбежал с женщиной, которая там работала. Ее звали Грудастая Бэбс, и Грейс утверждала, что та любила строить глазки, заманивая мужчин своей жареной картошечкой. Сестра говорила, что и папа от нее тоже пригорел и ничего тут не поделаешь. Я засмеялся, ведь и мне иногда доставались подгоревшие кусочки, но Грейс хмуро ответила, что у нас с папой разная картошка и что папа не вернется – он ушел навсегда. Я пожал плечами: в семь лет кажется, что «навсегда» – это на неделю или месяц.

nice-books.ru

Лара УильямсонМальчик по имени Хоуп

Text and illustrations © Lara Williamson, 2014

© Денисова П. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Глубоко в закоулках мозга я храню список желаний. Например, я хочу, чтобы моя сестра Ниндзя-Грейс поступила в институт на Северном полюсе и приезжала погостить домой раз в год. На сутки. Еще я хочу помочь Шерлоку Холмсу разгадать какую-нибудь совершенно невероятную тайну, самую сложную из всех, что ему когда-либо попадались. Если она будет связана с зомби, то совсем прекрасно. Я хочу стать первым из людей, кто совершит полет на Луну в одиннадцать лет. Когда я прилечу туда, то скажу: «Это совсем маленький шаг для человека и огромная головная боль для его мамы». Я хочу, чтобы моя собака перестала пожирать планеты и выташнивать их на ковер. И наконец, моя самая большая мечта – это чтобы папа меня любил.

Этого добиться будет сложнее всего. Сложнее даже, чем уговорить маму отпустить меня в путешествие длиной в 3 844 000 километров (примерно столько от Земли до Луны). По правде говоря, я и без отца неплохо обхожусь. Не то чтобы это было легко, но до сих пор мне удавалось запихнуть свои чувства куда подальше и не выпускать наружу. Ну, до сегодняшнего дня. А сегодня все изменилось.

Вот я сижу в гостиной и ем бутерброд с арахисовым маслом. И тут на экране телевизора появляется папа. Прямо у меня под носом! Прямо здесь, в нашей гостиной, куда он не приходил уже многие годы. Хлеб прилипает у меня к нёбу (вот за это я и люблю бутерброды с арахисовым маслом; оно такое липкое, что странно, как его еще не продают в тюбиках вместо клея). Чтобы не задохнуться, мне приходится как следует повращать языком. Можно сказать, что вечер понедельника в нашем доме не задался с самого начала.

Если бы я мог, я бы выключил папу. Щелкнул кнопкой, пока-пока, и пусть бы он растворился в черноте экрана. Но это как-то неправильно – без спроса делать собственного отца невидимым. Будто прочитав мои мысли, папа поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза и кивает. Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

Ладно, должен сказать, что очень скоро мой шок сменился кое-чем другим: безмолвным восторгом. Я так рад видеть папу в Пэрэдайс-Пэрэйд, здесь ему самое место! Дело в том, что папа у меня стал телеведущим. Правда, нас разделяет стеклянный экран, но все равно это так чудесно, особенно для понедельника, что я улыбаюсь. Улыбаюсь как мальчик, к которому наконец-то вернулся папа. И еще как мальчик, у которого от арахисового масла слиплось во рту.

Ниндзя-Грейс входит в комнату, бросает взгляд на экран и раскрывает рот, как золотая рыбка.

– Папа! – сообщает она. – Папу показывают по телевизору.

Да она просто гений!

– Это еще что за хрень! – продолжает возмущенно сестра. – Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь. Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего. Как-то неправильно это все.

Что тут может быть неправильного? Я растерянно заморгал. Даже сам Моисей бы радовался, что папа снова появился в нашей жизни. Это же так здорово! Я, конечно, представлял себе его возвращение несколько иначе. В реальности обошлось без тысячи разноцветных кексиков с начинкой, что пятнами окрашивает ванильную глазурь. Папино имя мы шоколадной крошкой на этих кексах тоже не писали. Но это не важно: все равно он будет рядом, совсем у нас под носом. Мы сможем видеть его каждый день. Это будет телешоу, которое просто нельзя пропустить. Если Ниндзя-Грейс не понимает, как замечательно нам теперь станет, то она совсем выжила из своего крошечного умишка. Самая лучшая новость с того раза, когда мама купила мне скейт мшисто-зеленого цвета с особо крепкими подшипниками.

– Ты что, не рада его видеть? – спрашиваю я.

Во рту у Ниндзи-Грейс блестит нить слюны, натянутая, как струна банджо.

– Пришлите такси до психушки для Дэниела Хоупа, если он считает, что папа по телевизору – это хорошая идея, – говорит сестра. Струна лопается.

Кстати, Ниндзя-Грейс не всегда была Ниндзей-Грейс. Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями. Именно это и случилось с Грейс Хоуп, когда она стала подростком. Поэтому Ниндзя-Грейс и вопит сейчас:

– Этот человек умер для нашей семьи.

Словесный ниндзя кидает мне в спину кинжал!

– И лучше бы тебе с этим смириться, если ты не хочешь неприятностей, – стреляет Ниндзя-Грейс с губы.

Но что бы она там ни говорила, я все равно буду думать, что это просто здорово. Если отец внезапно прославился, то и дети его станут знаменитыми. Ребята в школе будут просить у меня автографы. С этого дня я стану звездой в школе Святой Девы Врат. Вижу как наяву: вот я открываю свой сайт, становлюсь звездой Интернета. Возможно, у меня даже будет своя страничка. Назову ее «Сын». Парни будут умолять меня стать капитаном сборной по футболу, а девчонки – писать у себя в блокнотах «миссис Дэн Хоуп». Тетки в столовой станут класть мне больше картошки с маслом и карри, и я скажу им, что просто лопну, а они скажут мне, что не лопну, потому что они обожают смотреть на моего знаменитого папу по телевизору. Наверное, мама именно это называет «подмаслиться».

По правде говоря, папа всегда хотел попасть в телик. Поэтому, наверное, зря я так уж удивился. Брать интервью, общаться с публикой, болтать без умолку – все это у него получалось отлично. Заметьте, нам и в голову не приходило, что он когда-нибудь уйдет из местной газеты, где работал журналистом. Как же мы ошибались. Промотайте всего четыре года – и оп! Он уже бросил жену и детей – и привет, звезда экрана.

Самое паршивое во всем этом – момент, когда он бросает детей. Папа ушел, когда мне было всего семь. День начался как обычно, а закончился тем, что мы с Грейс сидели на верхней ступеньке лестницы. В двенадцать лет сестра была еще нормальной. Внизу на кухне гремели ящики, и я, помню, решил, что мама сердится. Раз ее так злит готовка, думал я, то не нужен мне ее ужин. Наверняка это мясная запеканка. Меня она тоже бесила, потому что в фарше было полно резинок, которые стучали по зубам. Грейс говорила, что резинки правильно называть хрящами. Раздалось какое-то бум-бум, а потом долгий вздох, будто открыли бутылку с газировкой. Грейс посмотрела на меня и сказала, что, по ее мнению, речь совсем не о запеканках и хрящах. Папа пытался успокоить маму, но это заводило ее еще больше. Она все твердила, как огорчает ее другая женщина.

Потом я решил, что они говорят про школу, потому что Грейс сказала: «Какая-то филькина грамота». У меня занемела спина. Если бы я тогда не встал, то в жизни бы больше не разогнулся и ходил, как бабуин, до конца своих дней. Грейс сказала, что мне лучше не уходить, потому что теперь началось самое интересное: папа заговорил о новом приключении, а мама кричала, что он заигрался. Грейс решила: это отличная новость и теперь мы повеселимся всей семьей. Может, поедем куда-нибудь. Но папа-то орал, что хочет быть самостоятельным. Речь явно не шла о веселых каникулах. Он ничего не сказал ни про сахарную вату, ни про трейлеры. Да и про нас тоже.

Я не расслышал, что сказал папа дальше, голос у него стал какой-то невыразительный, а потом раздалось глухое «шлеп», будто на стол уронили большой кусок ветчины. Мама плакала, и гул ее плача то поднимался, то опускался, будто она одной рукой вела легкий самолет. Наконец она закричала, что устала от факультативных занятий отца, а папа в ответ – что с него довольно и его тошнит от ее истерик. Когда я спросил Грейс, что это значит, она прошептала, что истерика – это школьный предмет, вроде математики.

В этот момент дверь кухни распахнулась, и Грейс на пузе, как змея, поползла к своей комнате, чтобы папа не застал ее на лестнице. Но я не мог сдвинуться с места. Папа распахнул входную дверь и с силой захлопнул ее за собой. Нарциссы на обоях затрепетали.

Я вернулся в свою спальню. Я был рад, что все это закончилось. И клялся, что никогда больше не буду есть запеканку, и не пойду в школу, и не стану ходить, как бабуин. Ну ладно, насчет последнего я еще подумаю, потому что это прикольно.

После того вечера все пошло как-то наперекосяк. Нам больше не разрешали покупать картошку фри в местном магазине под названием «Бригада Жарки». Если верить Грейс, которая вынюхала всю историю, папа сбежал с женщиной, которая там работала. Ее звали Грудастая Бэбс, и Грейс утверждала, что та любила строить глазки, заманивая мужчин своей жареной картошечкой. Сестра говорила, что и папа от нее тоже пригорел и ничего тут не поделаешь. Я засмеялся, ведь и мне иногда доставались подгоревшие кусочки, но Грейс хмуро ответила, что у нас с папой разная картошка и что папа не вернется – он ушел навсегда. Я пожал плечами: в семь лет кажется, что «навсегда» – это на неделю или месяц.

Как же я ошибался.

Навсегда значило навсегда.

Один

Внешне я выгляжу как обычный одиннадцатилетний мальчик. Но в голове у меня полно гениальных идей. В нашей школе Святой Девы Врат не замечают моих потрясающих способностей, ну и зря. Вообще-то я хорошо прячу свой талант – обдумываю свои гениальные идеи, пока учительница, мисс Парфитт, донимает всех сдвоенным уроком математики. И вот как раз в тот день, когда я увидел папу по телику, мисс Парфитт так долго трепалась про арифметические действия, что могла бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Я же тем временем обдумывал коварный план. Увидеть папу по телевизору – это круто, но мне хотелось большего. Пока мисс Парфитт распространялась про скобки, деление, умножение, сложение и вычитание, я думал о том, как бы мне хотелось, чтобы папа поговорил со мной. И о том, как я этого добьюсь.

– Эй, – прошептала мне Джо Бистер. – Я достала новые мощи для своей коллекции. Совершенно шикарные. Пока не увидишь, не поверишь.

Я пожал плечами:

– Мне казалось, со святыми как раз в том и фишка, что их необязательно видеть, чтобы верить.

Джо пробормотала что-то о том, что я возомнил себя самым умным. Ну, строго говоря, так оно и есть.

– Это кусок ткани. – Она покосилась на мисс Парфитт. – Ею вытирали ноги кому-то, кто прикасался к ногам кого-то, кто целовал ноги статуе святой Христины Удивительной.

Ну вот и как разговаривать с человеком, который считает, что разговаривает с Богом по горячей линии? Нет, попытаться можно, но все равно ничего не получится. В итоге вы все равно притворитесь, что такой же чокнутый, как и ваш собеседник. Со мной такое происходит вот уже много лет. Мы с Джозефин Бистер дружим с самого первого дня в школе. Тогда ее интересовало раскрашивание стен соплями, а меня – хватание ее за косички с криком «но-но!», словно девчонка была цирковым пони. Мне даже немного жаль, что она больше не рисует козявками. Все лучше, чем эта религиозная фигня. Джо была уверена, что реликвии помогают ей стать лучше. Она даже зубы чистила святой водой, потому что надеялась: так с ее уст будут срываться лишь добрые слова.

Это все, конечно, полная ерунда. Вчера Джо сказала, что у меня вылез прыщ размером с Везувий. Не думаю, что это святая вода ей подсказала.

Могу добавить, что у Джо Бистер до сих пор жутко длинные волосы. Получается, я зря дергал их, когда нам с ней было лет по пять. Она говорит, что никогда не будет стричься, ибо в волосах заключена суперсила. Если я не верю, могу спросить Самсона[1]. Единственный Самсон, которого я знаю, это соседский пес. Не думаю, чтобы Джо говорила о нем – его единственная суперсила заключается в тявканье.

Моего второго друга из школы Святой Девы Врат зовут Кристофер. Его семья недавно переехала, и он перевелся в нашу школу в начале сентября. Когда он пришел в класс, учительница спросила, откуда он, и Кристофер рассмеялся и сказал: «Изумрудный остров». Глаза у мисс Парфитт загорелись, словно кто-то зажег у нее в голове спичку. Она поставила себе на стол глобус и сообщила классу, что Изумрудный остров – третий по величине в Европе и что там живет примерно шесть миллионов триста тысяч человек. Она вызвала Кристофера к доске и попросила показать остров. Тот ответил, что вряд ли найдет его на глобусе, потому что так в народе называют жилой комплекс «Ирландия». До него десять минут пешком от школы.

На перемене я подкатил к Кристоферу, пожал ему руку и сказал, что с радостью поприветствую в нашей школе любого, от кого у мисс Парфитт кожа станет цвета болячки под корочкой. Кристофер посмотрел на меня так, будто я был двухголовым пришельцем, и молча ушел. Так началась наша дружба. Несколько дней спустя Джо рассказывала мне о своей светящейся в темноте статуэтке Святой Девы из Нока[2], и тут к нам подошел Кристофер и сказал, что любит играть на гитаре. Еще у него были зеленый пояс по тхэквондо и хомяк. Когда Джо спросила, как зовут хомяка, он проорал: «Бу!», и Джо от ужаса, что это совсем не благочестивое имя, чуть не свалилась со стула. Тем не менее хомяка звали Бу, и Джо признала, что святой Франциск Ассизский[3] любил бы его даже с таким идиотским именем. Я предложил ей заткнуться, потому что имя Бу гораздо удивительней, чем имя святой Христины Удивительной. Кристофер сказал, что хочет узнать побольше о святых Джо, и попросил ее пройтись по алфавиту, называя святого на каждую букву.

Джо подумала пару секунд и ответила:

– Это что, ты так по-священному подкалываешь меня?

На следующий день, подобно блудному сыну, папа возвращается на экран.

– Привет, пап, – объявляю я. – Я скоро свяжусь с тобой.

Но папа ведет себя так, будто не слышит меня, и поэтому я притворяюсь, что я – это он, и говорю с собой.

– Правда? – спрашивает папа. Я стараюсь говорить басом.

– Ага, – отвечаю я. – Мне пришла в голову гениальная мысль. Ты будешь поражен. На самом деле, – я наклоняюсь к экрану так близко, что от моего дыхания у папы запотевает лицо, – ты даже снова захочешь со мной познакомиться.

Папа шуршит бумажками на столе:

– Ну и новости, Дэн! Когда же это произойдет?

Я снова меняю голос:

– Терпение, терпение. Мама говорит, что хорошее приходит к тем, кто умеет ждать. – Однако затем я продолжаю: – Но ждать осталось недолго. – Я поднимаю с кофейного столика игрушечного пирата. – Опомниться не успеешь, как мы уже поплывем путешествовать вместе.

Открывается дверь гостиной, и заходит Ниндзя-Грейс.

– Ты что, сам с собой разговариваешь? – бурчит она, а я в это время кладу пирата на какой-то журнал.

– Он отправляется на остров… эээ… гламура, – отвечаю я. – На добротном судне, названном в честь какой-то знаменитости, чьего имени я не знаю.

– А ты отправляешься на добротном судне к психиатру, – шипит Ниндзя-Грейс.

Она поворачивается к телевизору, и ее рот на моих глазах превращается в пылесос и высасывает из комнаты весь воздух.

– Опять на отца смотришь? Перестань себя мучить. И надеюсь, тебе еще не пришло в голову похвастаться перед другими, что у тебя знаменитый папа. Все решат, будто мы такие скучные, что он ушел искать лучшей жизни. А ты ведь этого не хочешь.

Я пожимаю плечами:

– А что такого? Это ведь правда.

– Ну да. Но зачем сообщать об этом всему миру? Может, тебе и прикольно быть скучным, а мне как-то не очень. Я сказала маме, что видела отца по телику, и она говорит, что нам лучше не болтать об этом и жить как обычно. Нам не нужны его слава и богатство, да и в большом доме нам жить тоже необязательно.

Я об этом не подумал. У папы наверняка громадный дом! Как Букингемский дворец, только в три раза больше. С сотней окон и британским флагом, развевающимся на ветру. На флаге вышиты его инициалы: ММ. Они переплетены, как ER[4] на монограмме королевы. Ворота в поместье открываются автоматически. Главный вход охраняют два рычащих льва. Газон подстрижен под короткий ежик. В особняке Малкольма Мейнарда у меня будет своя комната размером с футбольное поле, и мне разрешат покрасить стены в пурпурный, ибо это цвет команды «Кингс»[5]. Возможно, у папы есть маленькая задиристая собачка, чтобы отгонять незваных гостей. Может быть, она похожа на Самсона, собаку миссис Нунко, нашей соседки. Самсон – помесь ши-тцу и пуделя. Я называю ее «шидель». Мда, что-то я не уверен, что папа захочет завести такую же.

– Выброси ты уже его из головы, – закатывает глаза Грейс.

Я снова поднимаю пирата.

– У меня нет совершенно никаких планов, – вздыхаю я. Пират, огибая препятствия, приближается к краю кофейного столика. – Если у меня и были какие-то мысли о поисках, то я растоптал их, как дублон, попавший под башмак одноглазого тучного пирата. У него на плече сидит попугай и пронзительно кричит ему на ухо: «Пиастры, пиастры!» Нет уж, лучше я прогуляюсь по доске, чем отправлюсь искать сокровище, которого жаждет мое сердце.

– Ты чудила, – отвечает Ниндзя-Грейс, выхватывает пирата из моих пальцев и швыряет его на пол.

– Ой!.. – воплю я. – Ты бросила его в бурные воды Коврового океана…

Тем же вечером я лежу на кровати и играю на гитаре. Мысли о папе проносятся в моем мозгу. Я скучаю по нему. Пальцы находят струны, а я думаю о том, что мне в жизни необходим отец. Получается, будто тогда, много лет назад, я посадил маленькое зернышко папы в душу. Я поливал его, заботился о нем, и вот внезапно оно превратилось в огромное раскидистое дерево. Я негромко напеваю себе под нос. Мама бы взбесилась, если бы узнала, что я собираюсь встретиться с папой, но это все из-за того, что она влюбилась в этого нового бойфренда, с которым познакомилась в июне. Его звать Большой Дейв. Ему принадлежит сеть автомастерских. Видимо, взгляды голубков встретились над капотом нашей старой «дайхатсу шарады». Машину продали, а вот роман тянется уже полгода. Музыка плещется в темных углах моей комнаты, а я все играю и играю, пока у меня не сводит пальцы. Приходится остановиться.

– Папа, – шепчу я в темноту.

– Да, Дэн, – отвечаю я самым хриплым голосом, на какой способен.

– Ты ведь еще хочешь, чтобы я был в твоей жизни, да? Ты ведь не обидишь меня, как в первый раз, а?

Папа не отвечает.

Два

От кого: Дэн Хоуп

Дата: Nov 22nd, 07:54am

Кому: Малкольм Мейнард

Тема: ПРИВЕТ

Привет, папа!

Когда я впервые увидел тебя по телику, я удивился больше, чем когда Чарлза Скаллибоунса Первого (пес, которого мама купила мне, когда ты ушел) стошнило в мои школьные кроссовки и я их надел. Я подумал, вот мой папа и он ЗНАМЕНИТ. Как видишь, я так взволнован, что это заслуживает капслока.

Я попытался представить, каково это будет – получить от тебя ответ. Но я не могу. Если ответишь, то мне и представлять ничего не нужно.

Кстати, Грейс еще жива. У нее теперь новый бойфренд по имени Стэн, но хватит о ней. Возвращаемся ко мне. Мне одиннадцать, я умею играть на гитаре, отлично катаюсь на скейтборде и стал экспертом в детективах про Шерлока Холмса. Думаю, ты забыл, что оставил на нашей полке две книги. Одна – про то, как разбирать стопки бумаг, а другая – про Шерлока Холмса и про то, как он распутывал все эти загадочные дела. И знаешь что? Я попытался читать про стопки, но там было так много странных картинок, что я вместо этого прочитал про Шерлока Холмса. Два раза.

И еще в моей комнате сделали ремонт. Теперь мою кровать как бы выбросили в открытый космос. Представь кучу светящихся звезд на потолке. Да, вот так. А еще у меня есть подвесной макет Солнечной системы, который мне купил Большой Дейв, мамин друг. Грейс от этого всего не то чтобы в восторге. Говорит, что никому не понравится, посмотрев вверх, увидеть Уран. И мама причитает – говорит, у меня на полу такой бардак, настоящая черная дыра. Я почитал про эти черные дыры. Так называются области в космосе, которые ничто не может покинуть. Есть различные черные дыры. Сверхмассивная черная дыра – это ~ 105–109 MSun. Черная дыра средней массы – это ~ 103 MSun. Черная дыра звездной массы – это ~ 10 MSun и планковская черная дыра – это ~ ММoon. Когда я рассказал об этом маме, она сказала, что в моей комнате точно сверхмассивная.

Меня никогда еще не называли сверхмассивным. Думаю, что смогу к этому привыкнуть.

Ну вот и все мои новости. Пожалуйста, напиши мне, расскажи, как сам поживаешь. Будет славно, если мы станем друзьями по переписке. Может, даже увидимся как-нибудь? Тебе необязательно приходить на Пэрэдайс-Пэрэйд, дом десять. Я могу сам к тебе зайти. Так будет даже лучше, если учесть сверхмассивную черную дыру.

Пожалуйста, ответь на мое письмо, как сможешь. Я нашел твой адрес на сайте телеканала. Я умник, а? Мама говорит, что это я в нее пошел, но я не совсем уверен, что это абсолютная правда.

Люблю,Дэн :)

Направляясь по Пэрэдайс-Пэрэйд к школе, я чувствую себя другим человеком. Возможно, и выгляжу я тоже по-другому. Меня словно окружает дымка из золотистой эктоплазмы. И она говорит: Дэн Хоуп – самый счастливый мальчик в мире, потому что он написал своему папе. Я даже машу рукой миссис Нунко и кричу «Привет!», пока она подталкивает Самсона к саду. Он задирает ногу и пускает золотистую струю на ее тапочки. Миссис Нунко машет в ответ, но выглядит слегка ошарашенной. Мне бы хотелось думать, что она заметила мое волшебное свечение, но, скорее всего, это из-за того, что у нее обдало жаром ступни.

Сворачивая на Агапантус-роуд, я позволяю себе слегка улыбнуться. Папа сейчас наверняка включает компьютер. И в изумлении раскрывает рот, когда понимает: ему написал давно потерянный сын! Он смахивает крошечную слезинку, чувствуя себя счастливым. Нет, это уж слишком. Однако папа тут же бросается писать мне ответ. Он просит прощения за то, что ушел от нас и перестал быть частью моей жизни. Письмо будет ждать меня, когда я вернусь из школы.

Письма нет.

Свечение эктоплазмы слегка потускнело, но я не позволю себе слишком огорчаться. В конце концов, отец – занятой человек, он ведь теперь работает на телевидении. Наверняка он сейчас раздает автографы, посещает разные праздники и встречается со знаменитостями. Мама говорит, телезвезды в наши дни только этим и занимаются. Уверен, что получу ответ сегодня вечером, а может, завтра с утра перед школой.

Письма нет.

На следующий день я иду в школу, окруженный тяжелым черным облаком. Миссис Нунко заносит в дом молоко и кричит «Привет!», я что-то мычу в ответ, будто во рту у меня горячая яичница. Я сворачиваю на Агапантус-роуд, не поднимая глаз от асфальта. Похоже, все пошло не по плану. Почему папа еще не ответил? Этот вопрос крутится у меня в голове, как на карусели. Вчера, когда мама работала в вечернюю смену в супермаркете «Аладдин», а Грейс была у Стэна, я включил телевизор. Папа был там. Я смотрел на него, пытаясь разглядеть следы моего письма. Нет, на табличку на груди я не рассчитывал, но хоть что-то. Может, подергивание лицевых мышц? Может, он будет дергать себя за мочку уха, передавая тайный сигнал от отца к сыну? Ничего. Отец выглядел абсолютно спокойным. Я могу даже, наверное, сказать, что папа совершенно обо мне не думал, и меня так это злит, что я не разговариваю с ним. Да и ладно, все равно же сам с собой разговариваю.

– Что это с тобой? – спрашивает меня Джо, прикладываясь к фонтанчику на школьном дворе. – Ты не в духе с самого утра. Даже не улыбнулся, когда мисс Парфитт велела сдать все рисунки.

– У меня голова болит, – бесцветным голосом отвечаю я. Прислоняюсь к стене и смотрю, как Джо вытирает воду с подбородка.

– Голова? – Никогда не видела, чтобы кто-то так радовался, когда у друга болит голова. – Отличные новости. – Она вытягивает руки вперед и хватает меня за плечи. Джо уверена, что сможет уладить эту неприятность. – У меня есть кусок ткани, который касался головы человека, который прикасался к голове человека, который касался…

– Ага, понятно. Валяй.

– Святая Тереза Авильская[6] знала о головной боли все. Если прикоснешься к своей голове куском этой ткани, то боль уйдет. А если от головной боли у тебя режет глаза, то у меня есть кусок ткани, который касался могилы человека, который касался могилы человека, который прикасался к могиле святого Августина Гиппонского[7]. С другой стороны, святой Августин еще и покровитель пивоварен, поэтому не уверена, что он тут будет полезен… В любом случае, приходи после школы ко мне на сеанс исцеления.

На самом деле голова у меня не болела до тех пор, пока Джо не начала болтать. И я вполне уверен, что кусок ткани, который прикасался к гиппопотаму, не поможет мне с моей настоящей бедой – отсутствием общения с папой.

– Ладно, если это так уж обязательно, – медленно говорю я. – Но только при условии, что ты не будешь подливать святую воду мне в лимонад.

– У меня ее и не осталось. Вчера у нас засорился толчок, и папа схватил бутылку со святой водой и затолкал туда мокрый рулон туалетной бумаги, который упал в бачок. Мне это не понравилось.

– Да уж кому такое понравится.

Я с трудом оторвался от стены.

– Дело даже не столько в святой воде, а в том, что он не спросил меня. Если бы спросил, я бы направила его к апостолу Фаддею[8], который знал все о невозможном.

Мама пишет мне: она не против, что я пойду к Джо после школы. Вот и отлично, потому что мы уже в ее комнате и она прижимает пластиковую карточку с обрывком ткани внутри к моему лбу. Да, на ощупь прохладно, но в остальном я не чувствую никаких изменений. Чтобы порадовать Джо, я смотрю на плакат у нее на стене: святой Алоизий Гонзага[9] с очами, возведенными горе. Потом я закатываю глаза и возвращаю их в нормальное положение. Объявляю, что исцелился. Актер из меня неважный, потому что Джо мне убедить не удалось.

– Что-то мне кажется, дело тут не в головной боли, – говорит она и кладет карточку на прикроватную тумбочку. – Есть еще что-то, о чем ты мне не рассказываешь. Кстати, у друзей не должно быть друг от друга секретов.

– Это какой святой тебе сказал?

– Это моя мама, хотя она не совсем святая. – Джо складывает руки на груди и загораживает мне вид на святого Алоизия. – Ты должен рассказывать мне о своих проблемах.

Я открываю рюкзак, вытаскиваю оттуда книгу, открываю и делаю вид, что читаю:

– У меня нет никаких проблем.

Я не смотрю на Джо, потому что так увлечен потрясающе интересным параграфом о жизненном цикле личинок.

– У тебя книга вверх ногами, – вздыхает Джо, уперев руки в бедра. К тому времени, как я исправляю ошибку, она уже открыла ящик комода и протянула мне руку с зажатым кулаком: – Это тебе. Возьми на время. Вернешь, когда найдешь все ответы и исцелишься. Отказываться нельзя. Неприлично отвергать подарки.

Джо раскрывает ладонь и подносит мне что-то под нос. Это – серебряная медаль размером с десятипенсовик. Правда, десятипенсовик, по которому прошлись паровым катком и вытянули его, так что он и на монету уже не похож. На одной стороне я вижу изображение святого. Что-то не могу его узнать. Впрочем, если по-честному, то я никого из них узнать не могу.

Я таращусь на медаль, скосив глаза:

– Сколько раз тебе говорить, что у меня с головой все в порядке?

– Да, я слышала. Это не для твоей головы, – улыбается Джо. – Разреши познакомить тебя со святым Гавриилом[10] из монастыря Святой Девы Скорбей. Именно из-за этой медали я и заинтересовалась святынями. Она досталась мне от бабушки, которую забрала от нас игра в бинго. Услышав последнюю цифру, она вскрикнула «Хаус!» и опрокинулась навзничь. Родители положили ей в гроб карточку бинго, и папа сказал, что бабушка ушла на небеса с улыбкой. Папа тоже улыбался, потому что именно ему достался ее выигрыш.

– Если это не медаль для привлечения болезней, то что же это? – только и могу выдавить я.

– Она для тех, кому нужно исцеление. Для тех, кто несет бремя незримых печалей и кому просто необходимо, чтобы его мечты сбылись. Для кого-то вроде тебя.

1. Самсон – ветхозаветный персонаж. В его длинных волосах была заключена необыкновенная сила.

2. Нок – деревня в Ирландии. Согласно легенде в 1979 году одна из жительниц деревни заметила свечение вокруг приходской церкви. Позже другие свидетели якобы зафиксировали, что свет исходит от Богородицы, которая снизошла на землю вместе со святым Иосифом и святым Иоанном, чтобы поддержать ирландцев в трудный для них период. В то время стране грозил голод.

3. Франциск Ассизский (1182–1226) – католический святой; организовал Нищенствующий орден, монахи которого должны были давать обет нестяжания, то есть не иметь никакой частной собственности и денег.

4. Е II R – аббревиатура расшифровывается как Elizabeth Regina II – королева Елизавета II.

5. «Сакраменто Кингз» – профессиональный баскетбольный клуб.

6. Святая Тереза Авильская (1515–1582) – испанская монахиня, первая испанская писательница.

7. Он же Аврелий Августин и Августин Блаженный (354–430) – христианский богослов, философ.

8. Апостол Фаддей – апостол от семидесяти, ученик Христа. Проповедовал во многих землях и исцелял больных людей.

9. Алоизий Гонзага (1568–1591) – святой Римско-католической церкви, монах, покровитель студентов и молодежи.

10. Архангел Гавриил – в христианстве открывает тайное знание Бога.

Page 2

Джо предложила мне написать список, состоящий из десяти желаний, и хранить его вместе с медалью святого Гавриила из монастыря Святой Девы Скорбей. Я сказал, что не буду писать список. Это очень тупо, но Джо ответила, что если я напишу, то святой Гавриил прочтет список и исцелит меня, исполнив одно из желаний.

– И не делай список совсем уж бредовым, – предупредила она.

– Почему? Потому что святые не могут творить чудеса?

– Ох, Дэн! – Джо потрясла головой с усталым видом эксперта по религиозным делам. – Ты ничего не знаешь о неисповедимых путях. Нельзя просто так позвать святых, попросить о чем-нибудь и потом отступиться. Повторяю: не проси драгоценностей из королевской казны, потому что святой Гавриил тебе их не принесет. Выбери десять желаний из тех, что он может осуществить, и он выберет одно из них. Самое важное.

– Как же он узнает, какое самое важное?

Джо внимательно выслушала вопрос и ударила себя кулаком в грудь:

– Потому что он может заглянуть тебе прямо в душу.

Как по мне, так и список тогда писать необязательно, но Джо я об этом не говорю и перечисляю свои желания.

Деньги.

Новая сестра, которая не будет говорить гадостей.

Собака с крепким желудком.

Письмо.

Новый велосипед.

Бассейн с шоколадными хлопьями.

Ходить в школу волшебников вместо школы Святой Девы Врат.

Жить на Бейкер-стрит.

Личная ракета с названием «Хоуп-1».

Папа.

Я оборачиваю список вокруг святого Гавриила и кладу его под кровать – в сундук с сокровищами на моем пиратском острове. Я говорю:

– Я делаю это не потому, что верю в твои исцеления или что-то в этом духе. Я не верю. И если я слегка грущу, то это из-за домашки и из-за того, что, кроме нее, делать совершенно нечего. В общем, я делаю это, чтобы Джо заткнулась и перестала говорить, что мне нужна помощь. – Я немного помолчал. – Но если, типа, тебе не сложно, то сделай так, чтобы папа послал мне письмо. Тогда все будет хорошо.

Я бегу к столу и включаю компьютер.

Письма нет.

В мое сердце вонзаются тонкие стрелы гнева. Я раз десять кликаю мышкой. Я даже проверяю, правильный ли адрес использовал. Конечно же правильный. Я проверяю спам: папы нет и там. Теперь очевидно, что моя попытка связаться с папой провалилась. Он меня игнорирует. Как, судя по всему, и святой Гавриил.

Второе письмо получается не таким многословным. Я рассказываю папе, что меня постоянно хвалят в школе и если он хочет узнать за что, то пусть сообщит мне об этом. Да, я понимаю, что он – звезда и поэтому времени у него мало, но ведь на единственного сына несколько минут должны найтись. Палец мой, как быстрая пуля, влетает в кнопку «отправить». Я спускаюсь вниз, к картофельному алфавиту, который мама покупает по скидке для сотрудников в супермаркете «Аладдин».

Большой Дейв сидит за столом, зажав в зубах картофельное «К».

– Садись рядом. – Он глотает букву и вытаскивает для меня стул.

Сегодня вторник, и последние три месяца Большой Дейв по вторникам ужинает у нас. А я и не против: когда он здесь, мама делает вкусный пудинг. В остальные дни мы получаем по занюханной упаковке йогурта, но вторник – это день пудинга прямиком из огромных морозилок «Аладдина». На самом деле, дело не только в моем желудке. Мне нравится Большой Дейв, потому что он делает маму счастливой. Когда папа ушел, мы все долго грустили; я получил собаку, а мама – ничего. Когда появился Большой Дейв, это было для нее как щенка купить: она опять начала смеяться. Вот тогда ко мне и вернулась моя прежняя мама.

– Хотите еще буковок? – спрашивает она, обнося миску по кругу.

Большой Дейв находит у себя в тарелке буквы «Н», «Е», «Т» и показывает их маме.

Я чуть со стула не падаю от хохота, но резко прекращаю, когда Ниндзя-Грейс начинает вздыхать и закатывать глаза. Если она так себя ведет, то того и гляди взорвется. И через десять секунд это и происходит.

– Кризис тебя не затронул, – говорит Грейс, с хлюпаньем всасывая букву «Q».

Большой Дейв чешет татуировку на левой руке, оставляя тонкие жирные полоски на большом чернильном сердце. Потом пожимает плечами, играет мускулами на руке и возвращается к прежнему занятию – вымакивает чесночным хлебцем коричневый соус. Бьется татуированное сердце, а под ним колышется свиток с надписью «Кэролайн 1973».

– Я имею в виду, ты так занят, что в неделю у тебя бывает лишь один свободный вечер. Ну или два. Выходит, кризис обошел тебя стороной. – Грейс с довольным видом подбирает «О» и кладет между губ, а потом засасывает внутрь. – У тебя так много дел, что вы с мамой почти не видитесь.

Мне совсем не нравится этот разговор. И еще мне не нравится, когда Грейс бьет меня ногой по лодыжке. Я притворяюсь, что подавился буквой «В». Грейс совсем не обязательно ломать мне берцовую кость, чтобы я догадался, к чему она ведет. Несколько дней назад Нина Биддольфо из газетного киоска рассказала мне, что Большой Дейв женат и у него есть маленький сын.

– Да так, сорока на хвосте принесла, – сказала Нина. – Мало чего знаю про мальца. Но так уж сорока сказала.

И пока я размышлял, какая же умная эта сорока, Нина объявила мне, как зовут жену Большого Дейва.

– Кэз, типа того, – сказала она.

Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что Кэз – это сокращение от Кэролайн. «Кэролайн 1973» – вот что было с любовью вытатуировано на громадном бицепсе Большого Дейва. Детали головоломки начали складываться. Большой Дейв не мог проводить с мамой каждый вечер, потому что он все еще жил со своей женой, Кэролайн. Я рассказал Грейс. Мы сделали поспешные выводы. Ну, то есть это она их сделала. С такой скоростью, будто внутри у нее был реактивный двигатель. Грейс сказала, что с самого начала все знала. Большой Дейв какой-то слишком хороший. А когда что-то кажется слишком хорошим, оказывается, что никакое оно не хорошее.

С того момента Ниндзя-Грейс начала доставать Большого Дейва. По-видимому, он из мужчины мечты превратился в мужчину из кошмара. Я хотел дать ему второй шанс, но Грейс сказала «нет»: мужчины вечно хотят положить два горошка на ложку. Я не понял, что с этим желанием не так, но Грейс заверила меня, что так поступать неправильно.

– Большой Дейв, – продолжает Грейс, ковыряя ногтем в зубах, – у изменников сердце – как шоколадное яйцо. – Она нахмурилась, и брови ее срослись в длинную гусеницу. – Оно пустое. Маме такое не нравится. С ней это уже случалось раньше, и теперь она ждет большего. Честно, она заслуживает куда лучшего.

Над головой Большого Дейва загорается лампочка: он понял, о чем говорит Грейс. Он с видом знатока потирает нос, а я вдавливаюсь в стул.

– Не волнуйся, малышка. Уж я-то твоей маме пустых яиц не принесу.

Грейс заговаривает снова, и у нее дергается губа.

– Я говорила не о яйцах. Я имела в виду, что…

Чтобы Грейс замолчала, я встреваю в разговор и начинаю перечислять различные виды шоколада, из которого делают пасхальные яйца. Пралине. Помадка. С карамельной прослойкой. Со вкусом апельсина. К тому времени, когда я добрался до тоффи, глаза Грейс превратились в лезвия, а нога соприкоснулась с моей другой лодыжкой. Я издаю «Уй!», который мама всегда истолковывает как звук отвращения к тоффи. На самом деле я и правда не очень люблю такие конфеты, но в данный момент меня больше волнует то, что Грейс положила конец моей карьере футболиста в премьер-лиге.

Чтобы спасти кости от дальнейших повреждений, я объявляю, что возьму Чарлза Скаллибоунса на прогулку. Мама открывает рот, чтобы возразить, но пес приходит мне на выручку. Он принимается зевать, разинув пасть. Обычно это значит, что тошнотный поезд скоро прибудет на станцию. Мама говорит, что оставит мне немного тоффи. Я уж было начал ее благодарить, но она вспоминает, что я не люблю тоффи, и поэтому не будет мне ничего оставлять…

Честно говоря, на улице я все еще думаю о том, как бы привести Ниндзю-Грейс в чувства, когда Чарлз Скаллибоунс останавливается и писает на стену летнего домика. Обычно это никак меня не волнует, потому что этот домик – одна из десяти его традиционных туалетных точек, но сегодня у открытой двери стоит человек в белом халате. И вот именно сегодня вечером Чарлз Скаллибоунс превратил свой мочевой пузырь в целый желтый бассейн. Когда я пытаюсь оттащить его, он сопротивляется и писает дальше. Человек в халате говорит, что, когда мой пес перестанет использовать домик в качестве сортира, я могу зайти внутрь и посмотреть. А если захочу, то и присоединиться.

Посмотреть на что? Присоединиться к чему? Не к добру это – наблюдать за людьми в халатах. Изнутри доносится негромкое рычание, и я подумываю сбежать. Но тут Чарлз Скаллибоунс мочится на ноги человека в халате, и теперь мне нужно остаться хотя бы из вежливости.

Я захожу внутрь. Маленький деревянный домик просто кишит людьми в халатах самых разных фасонов и размеров, и все они стоят на полу на коленях. Сначала я подумал, что они молятся, но они все внезапно подскочили и начали со всего жару дубасить воздух. Я бы тоже мог избить воздух, если бы пришлось.

Пораженный происходящим, Чарлз Скаллибоунс бросает жевать черный пояс, который он нашел на полу. Пес смотрит на меня снизу вверх глазами цвета шоколада и скулит. Держась рукой за дверную раму, я пытаюсь подтащить его к выходу. И тогда я слышу, как кто-то шипит мое имя, но так, чтобы другие его не разобрали. Ого, так это же мой друг Кристофер. Он украдкой машет мне, а женщина-тренер кричит, чтобы он сконцентрировался на пяти принципах тхэквондо.

– Да, у нас гость, но это не значит, что вы должны забыть про учтивость, настойчивость, самообладание и непоколебимость духа, – кричит она.

Я подумываю поднять руку и спросить, значит ли это «не заколебаться к концу учебной недели», но женщина уже успевает проорать, что это значит «никогда не сдаваться». Ну что ж, я тоже к пятнице не всегда домашнюю работу сдаю.

Я наблюдаю за всем этим минут десять и признаюсь, что Кристофер и правда способен уложить воздух одной левой. У моего друга на лбу выступил пот – видимо, сражаться с пустотой не так легко, как я сначала подумал. Он ловит мой взгляд и проделывает несколько выпадов ногой «пинай-лягай». Наверное, они называются как-то солиднее, но я не понимаю ни слова из того, что говорит тренер. Выяснить у меня это не получается: Чарлз Скаллибоунс затевает свою собственную битву с черным поясом. Теперь у противника в боку рана размером с Евротоннель. То есть, конечно, не такая огромная. Это я преувеличил для драматического эффекта. Если верить мисс Парфитт, это называется «гипербола».

Поняв, что придется платить за испорченный пояс, мы с Чарлзом Скаллибоунсом убегаем со скоростью света. Или со скоростью пущенной стрелы. Не могу решить, что в нашем случае подходит лучше. Да и какая разница, ведь и то и другое – гипербола.

Дома легче не становится. Во-первых, на Чарлза налипло несколько черных ниток. Во-вторых, мама оставила мне упаковку йогурта на столе.

Далее, Грейс сгребает меня в охапку и вжимает в стену ванной. Она размахивает зубной щеткой у меня перед носом:

– Почему ты позволил ему сорваться с крючка?

Мятная пена выступает у нее на губах, как у бешеной собаки.

– Мы могли рассказать маме правду раньше. Большой Дейв совсем как папа. Ты что, хочешь опять сидеть на ступеньках, пока мама будет на кухне орать на него из-за «Кэролайн 1973»?

Грейс шагает взад-вперед по ванной, и эта прогулка занимает у нее 000,1 секунды. Время от времени она выдувает мятные облака.

– Большой Дейв вроде нормальный, – бормочу я. – Он подарил мне модель планет.

– Легко же тебя подкупить. – Грейс выдергивает кусок зубной нити из контейнера. – Научись расставлять приоритеты. Большой Дейв не станет хорошей заменой отцу, потому что он в точности как наш папа. А от папы толка, как от непромокаемого чайного пакетика. – Грейс продевает нить между зубами.

– Неколебимость духа, – бормочу я, складывая руки на груди.

– Что-что? – Нить болтается у сестры изо рта, как лиана в джунглях.

Я говорю Грейс, что ничего. На самом деле это значит «никогда не сдаваться». И я никогда не сдамся в том, что касается папы. Да, он, может, и сбежал с Грудастой Бэбс, но вряд ли причина только в этом. Мама всегда говорит, что у любой истории есть две стороны. И в глубине души я крепко держусь за мысль о том, что папа не бросил нас. Я пошлю ему третье письмо, чтобы доказать это. Когда папа ответит, я заставлю Грейс Хоуп проглотить свои слова, и на этот раз они не будут сложены из картофельного алфавита.

Мое третье письмо не похоже на первые два. Я не утруждаю себя рассказами о школе. Больше никаких «Я получил пятерку» или «Я очень умный». Вместо этого я пишу целое письмо капслоком и спрашиваю отца, почему он оставил нас и даже открытки на день рождения ни разу не прислал. Открытки – это важно.

Когда мне было восемь, я хотел открытку от папы, где было бы написано: «Ничего прекрасней нет, чем праздновать восемь лет». Пусть на открытке будет красная ракета с надписью «ХОУП-1». Из круглого окошечка будет выглядывать астронавт в скафандре. А внутри будет послание от папы, где он извинится за то, что не может праздновать вместе со мной. Он сообщит мне, что его (так как он журналист) послали с тайной миссией на край света и он надеется, что я его пойму. Никакой открытки мне не пришло.

На девятый день рождения я надеялся получить от папы открытку с надписью: «До девяти дорос – держи повыше нос!» На ней будет блестящий велик под цвет крыльев бабочки адмирал. На этом велосипеде мальчик будет ехать с горы, да так быстро, что искры из-под колес. И снова никакой открытки. И на следующий год. В прошлый раз, когда я хотел получить открытку со словами «Поздравлять весь мир тебя кинется, когда стукнет тебе одиннадцать», мне достался лишь флаер в кафе Джейсона Донервана, где я мог попробовать их новый роскошный обед под названием «Королевский кебаб».

Я говорю папе: я хочу, чтобы ты ответил на мое письмо в течение суток. А иначе… Я нажимаю «отправить».

Через десять секунд в моем почтовом ящике появляется письмо с телестанции.

Между папой и нашим совместным будущим – лишь один клик мышки. Живот у меня завязывается в узлы, словно фокусник делает из него жирафа, как из воздушного шара. Я целую вечность пялюсь в экран, прежде чем набраться храбрости. Вот оно, говорю я себе. Вот начало нашей жизни вместе. Я открываю письмо и глубоко вдыхаю. Через две секунды я чувствую, как по моей щеке течет вода и расплывается на коленях. Когда я смотрю вниз, то замечаю: мои слезы оставили пятно в форме разбитого сердца.

Четыре

Нет, папа так и не ответил на мое письмо. Это мое собственное, неотвеченное, вернулось ко мне. Теперь я признаю, что сбит с толку и больше не чувствую себя так уверенно, как раньше. Я достаю пиратский остров, вынимаю святого Гавриила со своим списком и сообщаю ему, что он облажался: письма я не получил.

– Первая промашка, – отчитываю я его. – Впрочем, я закрою на это глаза, если ты устроишь меня в школу волшебников.

Я достаю карандаш, провожу черту через четвертый пункт в моем списке и кладу все обратно в сундук с сокровищами. Потом я беру флаг с черепом и костями и втыкаю его в сундук, чтобы выразить свою злость.

Папа, похоже, полил каким-то ядом маленькое деревце, что я растил в своей душе. Листья начинают медленно вянуть. Я без промедления шлю ему новое письмо. Кто знает, может, со мной случилось что-то паранормальное. Мама как-то рассказывала про персонажа из старого сериала под названием «Даллас». Этот мужик умер, а потом очутился в душе: выходит, все, что было раньше, оказалось лишь сном. Поэтому я бегу в ванную, залезаю в душ, считаю до десяти, выпрыгиваю обратно и снова сажусь за компьютер. Ничего. Это не был сон, потому что письмо, которое я только что отправил папе, тоже вернулось неотвеченным.

Этой ночью мне плохо спится. Я вижу странный сон о том, как попал в Пэрэдайс-Пэрэйд. Но не в тот город Пэрэдайс-Пэрэйд, который я знаю. Я сижу под деревом, и листья падают на меня, словно изумруды, а вместо солнца светит медаль святого Гавриила. Поначалу это кажется прекрасным, и я, протягивая руки к небу, ловлю драгоценные листья. Некоторые из них пролетают у меня сквозь пальцы, но другие ранят мне ладони. Туча набежала на медаль святого Гавриила, и стало темно. Изумруды сыплются на меня дождем. Я пытаюсь позвать на помощь, но голос меня не слушается. И тут я чувствую, что кто-то хватает меня за руку и тянет.

Путь до школы на следующее утро превращается в настоящий кошмар. Десять минут я иду до калитки и за это время решаю вычеркнуть седьмой пункт из списка. Школа Святой Девы Врат не встает из магического тумана, как подобает школе для волшебников, она скорее напоминает огромную серую тюрьму, построенную в яме бесконечной скорби. Что еще хуже, один из заключенных ведет себя сегодня очень странно. Кристофер допытывается, почему я не остался посмотреть, как он занимается тхэквондо. Я только было раскрыл рот, чтобы ответить, но Джо заявила, что ей нужно поговорить со мной с глазу на глаз. К сожалению, эта личная беседа превращается в обсуждение того, как святой Гавриил умер от туберкулеза в возрасте двадцати четырех лет. Краем глаза я замечаю, что Кристофер встал и сел с Кевином Каммингсом. Он во всеуслышание сообщает, что не очень-то приятно, когда тебя оставляют люди, которых ты считал друзьями.

После обеда Кристофер все еще дуется. Даже когда мисс Парфитт просит нас присесть, потому что у нее есть важные новости, он даже не улыбается.

– Теперь вы будете работать над новым заданием, – говорит мисс Парфитт, окидывая взглядом двадцать восемь унылых лиц. – Мы запускаем проект «Природу уважает каждый».

Кевин вставляет, что сокращенно это будет называться «ПУК», и мисс Парфитт говорит, что, если бы ее интересовало его мнение, она бы спросила.

– Да, мисс, – отвечает Кевин и откидывается на спинку стула.

Похоже, что проект «Природу уважает каждый» даст нам возможность понять, как много мусора мы производим и как мы можем использовать разный хлам, чтобы увековечить значимого человека в своей жизни. Нам надо будет принести в школу старые упаковки от яиц, пачки из-под хлопьев, драную одежду, пустые коробки для пирогов и использованную фольгу, чтобы сделать костюм нашего героя или героини. Можно приносить все что угодно, если оно не слишком пачкается. Мисс Парфитт не желает видеть яичной скорлупы или недоеденных собачьих консервов, благодарю покорно. Как только мы соберем достаточно мусора, то сможем сделать из него костюмы и потом продефилировать в них на подиуме.

– Подиум? – визжит Джо. – Мы станем топ-моделями! На меньшее я не согласна.

– Ага, моделями, одетыми в жестянки, – выкрикивает Кевин Каммингс.

Мисс Парфитт направляется к его парте, и мальчишка снова откидывается на стуле и притворяется, что закрывает рот на замок.

Мисс Парфитт останавливается, оглядывается по сторонам и сообщает:

– Показ будет проводиться не в школе, а в гостинице «Амандин»: нам разрешили бесплатно арендовать там актовый зал, если мы упомянем гостиницу в своем проспекте. Разве не чудесно! И еще… – Наступила интригующая пауза. – Возможно, вас всех ждет большой сюрприз. Я пока не могу сказать, в чем он будет заключаться… не все еще подготовлено. Но в одном можете быть уверены: он стоит того, чтобы потрудиться над проектом.

Я составляю мысленный список членов семьи, которые могли бы стать героями для моего ПУКа. Много времени это не занимает: мне придется выбрать либо маму, либо Ниндзю-Грейс. Помедлив одну сотую секунды, я все-таки решаю, что выберу папу. То есть, конечно, сейчас он не кажется мне героем, но разве это не гениальная идея – вернуть его в мою жизнь таким образом? Я в точности еще не знаю, в чем состоит эта идея, но я над этим обязательно поработаю.

Кристофер внезапно шепчет, что тоже выбирает своего отца. Я почему-то удивлен. Нет, конечно, я знал, что у него есть семья, просто он никогда раньше о ней не упоминал. Когда я пытаюсь заговорить с ним и спрашиваю, каков его отец, он отвечает, что такой же, как и все остальные. Я что-то сильно в этом сомневаюсь, но молчу.

– Что-что ты делаешь? – шипит Ниндзя-Грейс. Она ждет меня у школьных ворот, стоя под ручку со Стэном. – У вас там парад уродов проводят, что ли?

Я засовываю руки в карманы и объясняю:

– Ага, что-то вроде. Всякий никому не нужный хлам.

– Вроде тебя, – язвит сестра и добавляет: – Можешь взять пару моих колготок, на них все равно затяжки. Отдам за девяносто девять центов. Я-то купила их в магазине «Все за доллар».

Стэн смеется над ее шуткой, потирая клочки поросли над верхней губой. По крайней мере одна крошка от диетического печенья падает на землю.

– Если тебя это повеселило, то сейчас ты просто пузико надорвешь: я собираюсь сделать костюм папы, – парирую я.

Наступает мертвая тишина. Я, кажется, даже слышу, как чирикают птицы. Планета перестает вращаться, реки отхлынули от берегов, рыбы бьют хвостами на отмели. Солнце исчезает, и вот я один стою, и меня засасывает пучина.

– Ты не сделаешь папу своим героем! – пронзительно вопит Грейс.

Словесный ниндзя нацелил удар прямо мне в сердце!

Стэн выглядит смущенным – впрочем, он так выглядит почти всегда – и облизывает усы в поисках печенья. Ему надо успеть домой к любимой викторине, и он сворачивает у перекрестка налево. Когда парень уходит, Грейс тут же сообщает мне, что я свихнулся.

– А я так не думаю, – отвечаю я, шаркая ногой по асфальту.

– Вот видишь. Ты настолько свихнулся, что даже не понимаешь, что свихнулся. – Грейс топчется рядом со мной. – Папа не может стать твоим героем только потому, что ты увидел его по телику.

– Ну да, но…

Грейс останавливается и пристально смотрит на меня:

– Не нокай, ты же не конь.

– Но что плохого в том, чтобы у меня был папа?

– Ничего, конечно. Но это ничего не изменит. Не думай, что он захочет видеться с тобой.

Словесный ниндзя понесся по улице, громко вопя о том, что я псих. Я волочусь следом и думаю, что рыбак рыбака видит издалека.

Я поворачиваю ключ в замке и вхожу в прихожую. И тут же слышу, как Грейс зовет меня сверху, но не из своей комнаты, а из моей. Когда я сообщаю ей, что она ошиблась дверью, на губах сестры появляется дьявольская улыбка. Она поднимает узенькую полоску бумаги и раскачивает ею перед моим носом, как маятником от часов:

– Я знала, что дело здесь нечисто, и я была права.

Какое-то время я слежу глазами за колебаниями бумажки. Потом пытаюсь выхватить ее у сестры и кричу:

– Я расскажу маме, что ты шарила в моей комнате.

– Нет, не расскажешь. Чтобы ты знал, я пришла сюда посмотреть, как там твоя псина: его недавно стошнило пиратом, которого ты оставил на ковре. Мне это было очень надо – возиться с ним?

– Нет, – отвечаю я. – Но ты все равно рылась в моих вещах. Мама этому не обрадуется.

– Да иди ты! У тебя кишка тонка рассказать маме. Она захочет узнать, в чем дело. И тогда мне придется рассказать, что ты отправлял письма папе.

В этой битве оскорблений победила Грейс. И она это знает.

– Я думал написать папе, но передумал. Оно того не стоит.

Грейс разрывает листок на мелкие кусочки:

– Правильный ответ! И на твоем месте я бы убрала бумажку с папиным адресом с монитора. Слишком уж это очевидно. Ты ведь точно не собираешься писать ему?

– Обещаю, что не буду, – угрюмо отвечаю я.

Успокоившись, Грейс просит меня протянуть руку, что я и делаю. Она кладет в нее пирата (он весь измазан рвотной массой). Потом раскрывает другую ладонь, и обрывки папиного адреса падают на пол, словно конфетти.

– Смотри, – торжествующе произносит Грейс. – Твой пират приплыл на остров разбитой мечты, и там идет снег.

Ну и что от того, что у меня худшая сестра в мире. Я все равно не буду нарушать своих обещаний.

И поэтому я больше не буду писать папе.

На этот раз я решил увидеться с ним лично.

Page 3

Теперь я буду как Шерлок Холмс, когда он выслеживал Мориарти. Придется составить подробнейший план. Куда более подробный даже, чем когда я воссоздал ратушу нашего города из палочек от леденцов. Я достаю из стола лист бумаги и пишу:

Дэниел Джордж Хоуп

Возраст: 11

Операция «Баскервиль»

Приходится использовать названия вроде «Баскервиль», чтобы никто не догадался, что я собираюсь сделать. Если бы я написал «Операция „Встреча с папой“», Ниндзя-Грейс сразу бы пустилась по моему следу, как радиоактивная гончая.

Первое задание – найти папин адрес.

Полчаса спустя я нашел старинную книгу, в которой должны быть указаны адреса всех, кто живет неподалеку. Да и не только адреса, но и номера телефонов. Книга весит, как хороший кирпич. Когда мама спрашивает, зачем я несу к себе в комнату телефонный справочник, я говорю ей, что использую его как подставку: мне надо достать кое-что с серванта.

– Да ладно? – Мама поднимает бровь. – Сомневаюсь, что ты сможешь открыть сервант так, чтобы на тебя не посыпалась лавина из разного хлама. Ну ладно, когда ты там закончишь свои проделки, в чем бы они ни заключались, у меня есть для тебя дело. Найди в справочнике телефон рабочего, который поможет прибрать этот бардак в коридоре. Помнится, фамилия у него начинается на «X». Хоуп, кажется. А зовут Дэниелом.

В справочнике есть целых три человека, которых зовут так же, как папу: Малкольм Джон Мейнард. Мама позаботилась о том, чтобы мы с сестрой унаследовали фамилию от нее. И теперь это может сыграть мне на руку. Я достаю свой сотовый и звоню первому из трех Малкольмов Дж. Мейнардов. Он произносит: «Ошибся номером, чувак» – и вешает трубку. Второй говорит с легким шотландским акцентом и продолжает называть меня Бейрном даже после того, как я трижды объясняю, что меня зовут Дэн. Третий рассказывает, что ему вечно звонят, пытаясь попасть на этого телеведущего. Он уже давно точит зуб на всех этих идиотов. У него бивень, как у мамонта, раз он еще его не сточил, думаю я. В конце концов я вешаю трубку, потому что у меня нет никаких зацепок, а еще потому что пора прибрать в коридоре.

Я уже собираюсь бросить всю эту операцию «Баскервиль», пока Большой Дейв не заставляет меня передумать. Он заявляется ровно в шесть и сообщает: он так голоден, что проглотил бы и шелудивого пса. Мама говорит, чтобы он не ел Чарлза Скаллибоунса Первого, так как это было бы неправильно. Вместо этого она предлагает взять что-нибудь навынос. Конечно, все это совершенно неважно и никак не связано с операцией «Баскервиль». Но то, что говорит дальше Большой Дейв, очень даже связано! Он сообщает, что хочет картошки фри, но не какой-нибудь, а из «Бригады Жарки». Мама говорит, что не купит ничего в заведении, где официантки душатся дешевым солодовым уксусом.

– Тогда пойдем в «Вок о бок», – предлагает Большой Дейв. – Парень за стойкой вполне может меня соблазнить двадцать пятым номером в меню и запахом куриных тефтелей в кисло-сладком соусе.

И вот, благодаря куриным тефтелям Большого Дейва я теперь точно знаю, где достать папин адрес.

– Так это… Как там с медалью? – шепчет Джо, глядя в свою тетрадь с дробями. – Ты все еще грустишь?

– Я вообще-то и не говорил, что грущу, – отвечаю я. – Что у тебя получилось с умножением одной седьмой на одну восьмую?

– Ты не говорил, но у тебя все на лице написано.

– Что, невидимыми чернилами? – бормочу я. – Одна пятьдесят шестая, так?

– Так. Эта медаль изменит твою жизнь, – говорит Джо. – Святой Гавриил всегда дает отличные результаты. Так говорила бабушка.

– Ага, пока она не умерла, – шиплю я. – А сколько получается, если к сорока одной трети прибавить еще одну?

– Бабушка, может, и умерла, но на этом история не закончилась. Она же прислала мне перо. – Джо смотрит на меня. – Послание от нее было первым пунктом из моего списка, и оно пришло сразу после ее похорон. Перья – это визитные карточки ангелов. Они означают, что умерший попал на небеса и приглядывает за тобой. Покойники посылают белые перья, чтобы мы знали, что все наладится.

– Джо, мне жаль тебя разочаровывать, но перья появляются из птичьих задниц.

– Восемьдесят две трети. – Джо черкает ответ на листке и отворачивается от меня.

– Ребята, – говорит мисс Парфитт. – Я хочу добавить к контрольной один вопрос. Кто сможет ответить? Группа шестиклассников пишет тест по математике. Их учительница замечает, что три седьмых из них решают примеры, как хорошие детки, две седьмых смотрят в окно, пытаясь вычислить правильные ответы, и одна седьмая смотрит на часы и мечтает о том, чтобы это все поскорее закончилось. А еще один человек болтает во время теста и всех отвлекает. Как зовут этого человека? – Кулак мисс Парфитт ударяет по моей парте. Никогда раньше не видел ее рук так близко. Ее костяшки похожи на слоновьи колени.

Несколько человек, хихикая, записывают мое имя.

– Дэниел Хоуп, – говорит мисс Парфитт, тыкая пальцем в мой листок. – Если ты не можешь замолчать и сосредоточиться на работе, как думаешь, какую оценку ты получишь за этот тест?

– Ноль, – отвечаю я.

– Правильно.

На выговоре мисс Парфитт все бы и закончилось, но я отчего-то посмотрел на Кристофера и заметил, что он тоже смотрит на меня. Какую-то долю секунды он смущается, но это не все – он доволен, что я попал в переплет из-за разговоров с Джо.

На перемене я стою у туалета, когда Кристофер проходит мимо и кидает в стену теннисный мячик. Я его ловлю и протягиваю ему со словами:

– У тебя отлично получается с тхэквондо. Прости, что не смог остаться и посмотреть. Это из-за того, что со мной была собака.

Кристофер кивает, но ничего не говорит.

– Я чем-то тебя разозлил?

– Нет, – отвечает он.

– Это из-за Джо? Ты вроде как сердишься каждый раз, когда я с ней разговариваю. Но что я могу поделать? Она вечно болтает со мной о мощах и перьях, которые вылетают из ангельских задниц.

Кристофер кидает мячик об пол, а потом останавливается и смотрит на Джо.

Она сидит, ссутулившись, на скамье, и ее длинные медные волосы струятся по спине. Один носок приспущен. Она теребит значок на лацкане блейзера. Почувствовав, что мы на нее смотрим, Джо поворачивается и машет. Кристофер улыбается в ответ и нелепо машет одним пальцем, будто двухлетний ребенок.

– Эй! – кричит он. – Подходи, поговорим.

Джо подтягивает носок и бредет к нам. Она спрашивает, не хочу ли я зайти к ней после школы.

Я мотаю головой:

– Мне надо заниматься «Баскервилем».

– Чем? – выпучив глаза, переспрашивает Джо.

Я пожимаю плечами и говорю, что рассказал бы, но тогда мне придется ее убить. У Джо появилась новая пластиковая фигурка Девы Марии, на которую я просто обязан посмотреть. Если выключить свет, ее сердце светится в темноте, а если покрутить нимб, то заиграет «Аве Мария».

– Я бы посмотрел, – говорит Кристофер.

И вот тогда я понимаю, в чем на самом деле его проблема.

Шесть

«Бригада Жарки» располагается рядом с переулком между жилыми комплексами «Пэрэдайс» и «Ирландия». Это небольшое заведение с черно-белыми шахматными полами и неоново-розовой летучей рыбой в окне. Вот уже несколько лет мама запрещает нам сюда заходить. Она и названия-то в нашем присутствии не произносит. Грейс говорит, что мы подхватим углеводную цингу, если не будем есть картошку из этого ресторанчика, но маме все равно. Она говорит, что нам придется забивать свои артерии где-нибудь еще. Грейс сообщила мне, что мы должны благодарить папу: все дело в том, что он приходил домой, воняя сосисками в кляре.

Я этого не помню. То есть конкретно этой части, про сосиски. Когда я думаю про папу, то мне на ум приходит запах печеных яблок с корицей. Я уже почти забыл, но, когда мне в детстве казалось, будто в моем шкафу прячутся грабители, папа доставал пластмассовый меч из коробки с игрушками, распахивал дверь и атаковал внутренности шкафа до тех пор, пока не перебивал всех воров до единого. А когда я думал, что под моей кроватью прячется монстр, папа заползал под нее, чтобы разведать обстановку. Теперь я не верю в монстров, но и в папу тоже как-то не особенно.

Чарлз Скаллибоунс слегка царапает мне ногу когтями, а потом опускает морду к шахматной доске, выискивая еду.

Картофельная долька на f2.

Кусочек сосиски на g7.

Чарлз Скаллибоунс передвигает огрызок рыбы на b1.

Раздавленная горошина на с8.

– Твой пес пылесосит мои полы, – говорит мужчина за прилавком.

– Да, это входит в пакет услуг. – Я ставлю локти рядом с банкой, заполненной допотопными яйцами. – Он съест все что угодно… – Замолкаю и делаю глубокий вдох. – Я тут подумал: мне бы…

– Кусочек минтая? – спрашивает мужчина, почесывая подбородок.

– Нет.

– Гороховый блинчик? – Он колышет жирным чубом.

– Нет.

– Треска?

– Адрес Бэбс, – говорю я, опуская на всякий случай эпитет «грудастая».

– А картошечки тебе с этим не положить?

Похоже, меня шантажируют. В кармане у меня только пуговица, которую пес отгрыз от моего блейзера и срыгнул в шапку Грейс, пожеванная жвачка и монета в пятьдесят центов. Святой Гавриил и с первым пунктом списка не помог. Я уже вычеркнул этот пункт, потому что я на мели. Пятидесяти чипсов на картошку не хватит, но их достаточно на доисторическое яйцо из банки с надписью ЗА ПЯТАЧОК ПУЧОК*. (*Вам повезло: сегодня за пятачок два пучка!)

– Маринованное яйцо, пожалуйста. – Я пододвигаю монету по стойке к продавцу. Он протягивает руку, но я зажимаю пятидесятицентовик в кулак и говорю: – И адрес Бэбс. Насколько я знаю, она здесь работала раньше.

Если добавить «Насколько я знаю», любая фраза становится солиднее.

Чарлз Скаллибоунс перешел к поеданию бумажной салфетки на с7.

Мужчина кладет образчик маринованного яйца в бумажный пакет:

– Только ешь побыстрее, а то дно вывалится.

– А адрес? – На сей раз я не выдергиваю у него из рук монету.

– Я уже сто лет ее не видел. Но, кажется, она живет в последнем доме на Суоллоу-стрит. Рядом с большим холмом, куда все дети ходят. Это все, что я знаю. И стоит это больше пятидесяти центов.

Указательным пальцем я подталкиваю к нему пуговицу:

– Только не тратьте все сразу.

Я подумываю, не подмигнуть ли продавцу, но не решаюсь и в итоге выхожу из кафе с опущенным веком.

– Насколько я знаю, ты забыл свое яйцо, – кричит мне вслед мужчина.

И мне приходится вернуться, чтобы забрать яйцо с прилавка.

Оказавшись снаружи, я предлагаю его Чарлзу Скаллибоунсу, который нюхает угощение и отскакивает в сторону, словно оно живое. Через несколько секунд он возвращается, виляя хвостом. Снова обнюхивает яйцо. На сей раз решает, что, возможно, оно съедобно. Яйцо проглочено целиком. Позже оно возвращается к нам в виде омлета.

Холм, говорю я себе по дороге домой. Он ведь всего в двадцати минутах от нашего дома. Я много раз катался оттуда на скейте. И что, папа там живет с тех пор, как ушел от нас? Мы с ним легко могли столкнуться на улице – так близко этот дом. Почему папа ни разу не заглянул к нам? Я составляю целый список причин, но все они какие-то неубедительные. Факт в том, что папа нас не навещал. Но это не мешает мне навестить его самому.

Вторая часть операции «Баскервиль» связана с сайтом searchyourstreets.com. Держа в памяти папин адрес, я включаю компьютер и изучаю Суоллоу-стрит. Любой хороший детектив сделал бы то же самое. Вы же не думаете, что Шерлок Холмс сразу ломанулся бы на ту улицу? Нет, он бы подготовился, все распланировал и использовал дедуктивный метод, а потом уж пошел на место преступления. Я нахожу последний дом.

Для начала должен сказать, что это совсем не Букингемский дворец. Дворец в три раза больше. Никаких разукрашенных стен и кованых ворот. Флаг, развевающийся на ветру? Просто забудьте. Оказывается, что это совершенно обычного вида дом с аккуратной живой изгородью и деревянным забором. С одной стороны окна выходят в переулок с длинным рядом мусорных контейнеров. Я увеличиваю картинку и рассматриваю сад за домом: розовые кусты, деревья, дорожка, которая выглядит как рассыпанный на газоне гравий, фонтанчик для птиц, деревянный навес. Слишком обычный дом для знаменитости, вот что я вам скажу.

Справа, дальше по дороге, есть небольшой участок, засаженный лесом; рядом с ним и находится Холм скейтбордистов, который ведет вниз к нашей улице. Я несколько раз бывал в этом лесу. Однажды я построил там хижину из картонок, но потом пошел дождь, и мне пришлось шагать домой похожим на монстра из папье-маше.

Первое, о чем я думаю, зажав скейт под мышкой и направляясь к вершине Холма скейтбордистов, – как сильно мне этого хочется! Я раньше и не думал, что можно так скучать по папе, как я скучаю сейчас. Внизу, в долине, ноябрь только-только уступил место декабрю; иней растекается по крышам и тротуарам. Вдали я различаю волшебные огни супермаркета «Аладдин». Мама, наверное, пробивает сейчас кому-нибудь пакет замороженной брюссельской капусты. А еще дальше, за «Аладдином», на самом краю Пэрэдайс-Пэрэйд, темные замерзшие холмы уходят в бесконечность. Что дальше – уже не разглядеть. И хотя я знаю, что там всего лишь другой небольшой городок, я все равно воображаю, что там заканчивается мир.

Над моей головой по чернильному небу прошлись кистью с белой краской: там сверкают крошечные белоснежные точки, большие и маленькие, некоторые по отдельности, некоторые слипшись вместе. Растущая луна похожа на наманикюренный ноготь Ниндзи-Грейс. Я вдыхаю и выдыхаю. Струйки пара поднимаются в охлажденном воздухе. Я сделаю это. Я сделаю это прямо сейчас.

Я прячу скейт в лесу, думая, что заберу его на обратном пути. Какой смысл тащить его к папе в дом? Я не распланировал, что буду делать, когда окажусь там. Но все в порядке: я буду решать проблемы по мере поступления. Если я решу позвонить в дверь и подождать, пока папа откроет, то так и сделаю. Если я захочу позвонить в дверь и спрятаться, то в этом ничего плохого нет. Я могу сделать все, что мне вздумается, потому что я руководитель операции «Баскервиль».

Я непобедим.

Я – гений.

Меня не остановить.

Мне страшно.

Папин дом находится на стыке одного ряда домов с другим. Один взгляд на него – и у меня внутри все опускается. Сначала я просто прохожу мимо, еле слышно насвистывая. Если свистеть, то вас ни в чем никогда не заподозрят. Я подхожу к следующему дому, и занавески у соседей приподнимаются. Меня заметили! Я бегу в переулок рядом с папиным домом. Пряча голову в прохладной тени, я слышу, как мяукает кошка. Еще я слышу шаги. Шуршит пакет для мусора. У меня нет времени думать, что бы сделал Шерлок Холмс. Вместо этого я делаю то, что сделал бы Дэн Хоуп: я забираюсь на мусорный бак и прыгаю через забор в сад. За своей спиной я слышу звук поднимающейся крышки и глухой стук мусорного пакета. Шаги удаляются.

Есть две новости, хорошая и плохая. Хорошая – никто не заметил, как я шныряю в папином саду. Плохие новости – я шныряю в папином саду. В итоге я прокрадываюсь на тропинку. И вот что странно: на сайте searchyourstreets.com я не видел у забора батут. Еще я не видел ни маленьких футбольных ворот, ни валяющегося в траве водяного пистолета. Странно. Что это все делает в саду?

Когда я дохожу до батута, в кухне загорается свет, и я слышу скрежет ключа в замке.

– Эй? – разрезает темноту чей-то голос.

Мой лоб покрылся обильным потом, влага ручьем стекает у меня по волосам, а я бегу по саду и кидаюсь в тень навеса.

– Если вы прячетесь в саду, то я звоню в полицию. Номер стоит у меня на быстром наборе.

Я вжимаюсь в тьму, стараясь не дышать.

Не дышать очень сложно. И очень важно.

Я знаю, что не могу прятаться здесь вечно, и молюсь, чтобы этот человек ушел обратно в дом. Я думаю, он бы так и сделал, если бы огромный мохнатый монстр не появился на садовой дорожке и не кинулся мне на ногу. Я лягаюсь, и моя кроссовка соприкасается с шерстяным шаром. Раздается громкое шипение. Честно говоря, именно тогда все идет наперекосяк: я забываю, что должен дышать, как спящий младенец, и начинаю пыхтеть, как старый паровоз, взбирающийся на Эверест.

Кошка – а это именно кошка – семенит прочь. Вместо нее ко мне с воплями несется темная фигура. Так и знал, кричит она, что в саду посторонний.

– Если вы папарацци, то вам крышка. Такие штуки незаконны! Нельзя шпионить за несовершеннолетним, даже если его папа знаменит.

Мой папа?

Твой папа?

Наш папа?

Семь

В моей голове проносятся десять миллионов мыслей, но главная из них – «БЕЖАТЬ»! Мальчишка несется на меня, размахивая руками, как крыльями мельницы. Он приближается, и я вижу, что на вид ему лет пятнадцать, а еще он одарен сложением, как у бульдога. С тем лишь отличием, что бульдог должен быть сделан из кирпича.

Я мчусь ему навстречу, как Гермес в крылатых сандалиях. Скорость на моей стороне: я просто пробегу мимо этого мальчика Руки-Лопасти. Мои кроссовки мелькают так быстро, что их очертания сливаются в одну сплошную линию. Я уже добегаю до середины гравийной дорожки, и тут мальчишка пальцем ноги задевает за мою лодыжку. Он теряет равновесие, и как раз вовремя: мой живот издает «Уф!», и я уже не Гермес, а мальчик со сломанными крыльями.

– Папарацци-папарацци-папарацци, – быстро выкрикивает он.

Я, признаюсь, впечатлен: скороговорка та еще.

Сглотнув, я снова пускаюсь в бегство. Вспрыгнув на батут, я спешно скачу вверх-вниз; в последнем прыжке я оказываюсь выше забора, перепрыгиваю на другую сторону и приземляюсь на мусорный бак. Я соскакиваю на землю и полубегу-полухромаю по переулку к Суоллоу-стрит.

– Лузер, – кричит мне вслед мальчишка, и я слышу звук от удара: он пнул забор.

Все, чего я хочу, это добраться до Холма скейтбордистов. Я забыл про боль и несусь сквозь лес, не останавливаясь и не оборачиваясь поглядеть, бежит ли Руки-Лопасти за мной. Нахожу место, где спрятал свой скейт, вытаскиваю его из зарослей ежевики и лечу по лесу, зажав доску в руках. Достигнув опушки, я набираюсь храбрости и оборачиваюсь. Мальчишка за мной не побежал. С коротким стуком скейт приземляется на дорожку, я вспрыгиваю на него и со свистом качусь вниз по Холму скейтбордистов. Спасибо выносливым подшипникам! У самого подножия я ныряю головой вниз и приземляюсь носом прямо в высокую траву.

Там я и лежу целую вечность, повторяя в голове один и тот же вопрос: мой папа – это и его папа?

Заиндевевшие травинки щекочут мне щеки, и весь город тоже кажется обледеневшим. Я-то думал, что я – единственный мальчик в мире, который может назвать Малкольма Мейнарда своим отцом. Я слышу у себя в голове слова мальчика Руки-Лопасти, а на горизонте плывут темные рыхлые облака. Я нашел папин дом. Операция «Баскервиль» увенчалась успехом. Одна слеза вырывается на волю, стекает по щеке и просачивается в землю. Мне кажется, я просто гений. Еще одна слеза следует за первой. Мне кажется, я непобедим. Третья слеза течет по проторенной дорожке. Мне кажется, мне одиноко.

Через час я обнаруживаю, что лежу под одеялом. Понятия не имею, какие шаги я предпринял, чтобы тут оказаться. Фосфоресцирующие звезды освещают потолок – пять остроконечных маяков счастья. Мне больно на них смотреть, и я закрываю глаза. Когда мама пришла домой с работы, она прокричала нам на второй этаж, что принесла немного просроченного печенья, которое уже нельзя продавать. И даже тогда я не вышел из комнаты. Этой ночью мне опять снится Пэрэдайс-Пэрэйд. Это тот же самый сон: я стою под папиным деревом. На этот раз медаль святого Гавриила стала луной, а опадающие листья – рубинами. Поначалу я ловлю их, но они разбиваются и рассыпаются вокруг, как лепестки кроваво-красной розы. Они одеялом покрывают землю, а потом продолжают падать, пока не доходят мне до колен и выше, до пояса. Я оступаюсь и падаю в алую реку; на поверхности остаются лишь мои пальцы. Когда появляется рука, мое сердце наполняется надеждой. Кто-то хватает мои пальцы и тащит меня наверх. Я просыпаюсь с мыслями о папе.

– Вот и чудище явилось, – говорит Грейс, запихивая в рот тост. – Ну и видок у тебя.

Мама вскидывает глаза, но быстро отводит взгляд. Ее пальцы обвиваются вокруг чашки со свежезаваренным чаем. Она не спеша его прихлебывает:

– Что, тоже нездоровится?

Я пожимаю плечами и сажусь за стол.

– Я, наверное, съела что-то не то, – говорит мама. Небольшой вулкан ширится у нее в груди, и она прикладывает кулак ко рту. Воздушный вулкан извергается. – Ой, извините.

Я сыплю остатки шоколадных хлопьев в миску и мысленно вычеркиваю из списка. Святой Гавриил ни в жизнь не раздобудет мне бассейн с этими крошками.

– Слишком много печенья, – вздыхает мама. – Знала же, что не надо съедать всю пачку.

Лицо у мамы цвета дельфиньих плавников. Если приложить мой серый школьный джемпер, то вы ни за что не догадаетесь, где заканчивается джемпер и начинается мамина кожа. Мама болеет так редко, что я удивляюсь, когда она говорит, что ей надо полежать перед сменой в супермаркете. Я спрашиваю, чем ей помочь; мама улыбается и говорит, чтобы я заглянул в ее сумочку. Там где-то были таблетки от желудка. Не против ли я принести ей одну и стакан воды, чтобы запить?

– О, мистер Подлиза с Подлизьей улицы из города Подлизовска, – комментирует Грейс, как только мама исчезает на втором этаже.

Да она просто завидует, что ей первой не пришло в голову спросить, чем помочь. Теперь я стал золотым ребенком.

Я показываю язык, а Грейс скрежещет:

– Фу, блевотина шоколадная.

Мамина розовая сумка в блестках аккуратно приткнулась под вешалкой с куртками. Я расстегиваю молнию и заглядываю внутрь. Это как обнаружить одну из загадок мироздания. Я похож сейчас на того чувака, который первым наткнулся на гробницу Тутанхамона[11]. Что же я тут обнаружу? Может, сокровища? На первый взгляд ничего примечательного: ни радиоуправляемого вертолета, ни фингерборда, ни, разумеется, карамельного ассорти. На самом дне лежит аккуратно сложенная страница. Это рекламный опросник, вырванный из журнала о здоровье; его выпускает наша местная больница, «Роял Принцесс Юниверсити Хотел». Я знаю, что плохо читать то, что тебе не предназначено, но так уж вышло. В нашем доме есть место лишь для одного святого, и оно уже занято святым Гавриилом. Итак, первый вопрос.

Ваши груди:

а) задорно торчат;

б) в них прощупываются бугорки;

в) болят, чувствуется покалывание.

«Покалывание». Это что-то про ежей? Насколько я знаю, мама в лифчике ежей не носит. Но она обвела и б), и в), и меня это разозлило. Второй вопрос вообще какой-то бессмысленный.

2. Кровяные выделения:

а) обильные;

б) никакой крови;

в) мазня.

На сей раз мама обвела б), и это единственный вариант, от которого меня не тошнит. Третий вопрос приводит меня в совершенное замешательство. Если бы он был написан на французском, я бы понял не больше и не меньше.

3. Опишите свои симптомы:

а) изжога, болезненность, неудобство;

б) перепады настроения, утомляемость, частые позывы в туалет;

в) я чувствую себя бодрой, здоровой и исполненной жизненных сил.

И снова мама обвела два пункта: а) и б). Я, конечно, знаю, что она несется к сорока годам, как гоночная тачка, но все равно еще не время ставить на себе крест. Миссис Нунко уже восемьдесят шесть, и все равно она больше в), чем мама. Последний вопрос – это и вовсе никакой не вопрос. Там говорится, что если вы обвели более трех ответов, то вам надо позвонить в больницу и записаться на прием. Мама подчеркнула номер телефона. Двойной чертой. Да еще и красными чернилами.

Я складываю объявление и прячу его обратно в сумку. Да уж, не этого я ожидал, когда полез искать таблетки от желудка. Я слышу голос мамы со второго этажа: она просит меня поторопиться, пока кислота не начала разъедать ее желудок изнутри.

– Уже иду, – кричу я в ответ.

В школе я продолжаю думать о маме с папой. Она болеет и скрывает это, а он живет с мальчиком Руки-Лопасти и тоже скрывает. Большой Дейв живет с «Кэролайн 1973» и скрывает это. Я переживаю о них всех и скрываю это. А Грейс – это просто Грейс. Утром я сунул святого Гавриила в карман и принес его с собой в школу.

– А с номером девять ничего не получится? – шепчу я себе в карман блейзера. – Если бы у меня была ракета, я бы улетел на Луну и сбежал от всех проблем на Земле. Уж ракету-то ты можешь мне достать, раз больше ничего остального у тебя не получается.

– Дэниел Хоуп, я бы попросила тебя слушать внимательнее, – говорит мисс Парфитт.

– Думаю, что и восьмой номер сгодится, если ракету мне нельзя, – бормочу я себе под нос. – Восьмой номер – это было бы очень круто.

Я лениво черкаю свой номер и адрес на тетрадке.

Дэниел Джордж Хоуп

221Б Бейкер-стрит

Лондон

– Я не знаю, кто там шепчет, но не могли бы вы прекратить? – Мисс Парфитт тычет в моем направлении своим птичьим клювом, а потом расправляет грудь. – Это важнее, чем ваша пустая болтовня. Новости о проекте «Природу уважает каждый». Как вам известно, в этом году мы не ставим рождественский спектакль; вместо него мы будем заниматься проектом «Природу уважает каждый».

– Эх! – вздыхает Кевин Каммингс. – А я так хотел быть Иосифом[12].

– Ты бы скорее играл осла, – смеется Джо.

– Тишина, пожалуйста, – прерывает ее мисс Парфитт. – Это будет чудесно. Возможно, не так чудесно, как история о рождении Иисуса, но, уверяю вас, вы не пожалеете. Если вас волнует рождественский дух, то могу пообещать: потолок актового зала будет разукрашен звездами.

– Еще нам понадобится несколько пастухов, – замечает Кевин.

– Нет, пастухов не будет, – отрезает мисс Парфитт. – Если только ты не выберешь какого-нибудь пастуха себе в герои, в чем лично я сильно сомневаюсь.

– Нее, – отвечает Кевин. – Я выбрал папу, он у меня налоговик.

Мисс Парфитт хлопает в ладоши:

– Итак, сегодня вашим заданием будет написать стихотворение о вашем герое. Это поможет вам создать образ и, возможно, подскажет несколько идей касательно костюма. Да, Кевин, что у тебя на этот раз?

– А что, если я передумал и выбрал мужика, который управляет ломбардом?

– Это еще зачем? Он – твой герой?

– Да не то чтобы, мисс. Но он сможет принести золото, прямо как один из волхвов. У него в ломбарде полно золота.

– Кевин, мы не будем ставить рождественскую сценку. Мне казалось, я выразилась достаточно ясно. Это будет событие, посвященное вашим героям. Вы можете написать оду, сонет или хокку… или что вы там еще придумаете. Удивите меня. Если это поможет, то я нашла определение героя в словаре. Это человек, которым восхищаются за его благородные качества. Все остальное на ваш выбор.

– Можно я выберу Деву Марию? – спрашивает Джо.

Мисс Парфитт вздыхает:

– Ну, если без этого никак, то ладно. Но только сделай Ее живой – пусть она выпрыгнет на меня со страницы.

– Как-то страшновато звучит, – шепчет Джо, доставая блокнот и рисуя нимб.

Да уж, страшновато. Как прикажете писать стихотворение про папу, моего героя, когда я, как только что понял, ни шиша о нем не знаю? В конце концов я сочинил, но не уверен, что рассказал хоть немного о благородных качествах папы.

 Вот однажды папа жил да был,И меня ужасно он взбесил.Я письмо ему послал,Он ответ не написал.И теперь я очень приуныл.  

Я украдкой смотрю в работу Криса: вместо того чтобы писать стихи, он рисует портрет своего папы. Из рисунка понятно, что у папы душа нараспашку; особенно Кристоферу удалась форточка на груди. Очень впечатляющий рисунок, хотя, конечно, нарисовать прямоугольное окно проще, чем круг.

– Кристофер, – подплывает к парте Кристофера мисс Парфитт. – Все это, конечно, похвально, но я не просила вас рисовать своих героев. Я попросила написать стихотворение. Вместо того чтобы рисовать окно, почему бы не «взглянуть» через него в свою душу.

Я тут же закрываю свою работу рукой, чтобы миссис Парфитт ничего не разглядела.

Учительница продолжает:

– Если ты не знаешь, что написать о папе, почему бы тебе не выбрать для проекта маму?

– У меня нет мамы, – отвечает Кристофер, теребя волосы.

Позже, когда я спрашиваю Кристофера, правду ли он сказал, он притворяется, что не слышит меня. Я повторяю вопрос, и он смотрит на меня убийственным взглядом. Крис просто дурачился, чтобы рисовать, а не делать задание.

Я знаю, что он лжет. Но не знаю почему.

11. Речь о Говарде Картере (1874–1939) – знаменитом английском археологе и египтологе. В 1922 году он нашел гробницу Тутанхамона в Долине Царей.

12. Иосиф Обручник – муж Девы Марии.

fictionbook.ru

Мальчик по имени Хоуп

Лара Уильямсон.

скачать книгу бесплатно

Text and illustrations © Lara Williamson, 2014

© Денисова П. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Глубоко в закоулках мозга я храню список желаний. Например, я хочу, чтобы моя сестра Ниндзя-Грейс поступила в институт на Северном полюсе и приезжала погостить домой раз в год. На сутки. Еще я хочу помочь Шерлоку Холмсу разгадать какую-нибудь совершенно невероятную тайну, самую сложную из всех, что ему когда-либо попадались. Если она будет связана с зомби, то совсем прекрасно. Я хочу стать первым из людей, кто совершит полет на Луну в одиннадцать лет. Когда я прилечу туда, то скажу: «Это совсем маленький шаг для человека и огромная головная боль для его мамы». Я хочу, чтобы моя собака перестала пожирать планеты и выташнивать их на ковер. И наконец, моя самая большая мечта – это чтобы папа меня любил.

Этого добиться будет сложнее всего. Сложнее даже, чем уговорить маму отпустить меня в путешествие длиной в 3 844 000 километров (примерно столько от Земли до Луны). По правде говоря, я и без отца неплохо обхожусь. Не то чтобы это было легко, но до сих пор мне удавалось запихнуть свои чувства куда подальше и не выпускать наружу. Ну, до сегодняшнего дня. А сегодня все изменилось.

Вот я сижу в гостиной и ем бутерброд с арахисовым маслом. И тут на экране телевизора появляется папа. Прямо у меня под носом! Прямо здесь, в нашей гостиной, куда он не приходил уже многие годы. Хлеб прилипает у меня к нёбу (вот за это я и люблю бутерброды с арахисовым маслом; оно такое липкое, что странно, как его еще не продают в тюбиках вместо клея). Чтобы не задохнуться, мне приходится как следует повращать языком. Можно сказать, что вечер понедельника в нашем доме не задался с самого начала.

Если бы я мог, я бы выключил папу. Щелкнул кнопкой, пока-пока, и пусть бы он растворился в черноте экрана. Но это как-то неправильно – без спроса делать собственного отца невидимым. Будто прочитав мои мысли, папа поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза и кивает. Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

Ладно, должен сказать, что очень скоро мой шок сменился кое-чем другим: безмолвным восторгом. Я так рад видеть папу в Пэрэдайс-Пэрэйд, здесь ему самое место! Дело в том, что папа у меня стал телеведущим. Правда, нас разделяет стеклянный экран, но все равно это так чудесно, особенно для понедельника, что я улыбаюсь. Улыбаюсь как мальчик, к которому наконец-то вернулся папа. И еще как мальчик, у которого от арахисового масла слиплось во рту.

Ниндзя-Грейс входит в комнату, бросает взгляд на экран и раскрывает рот, как золотая рыбка.

– Папа! – сообщает она. – Папу показывают по телевизору.

Да она просто гений!

– Это еще что за хрень! – продолжает возмущенно сестра. – Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь.Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего. Как-то неправильно это все.

Что тут может быть неправильного? Я растерянно заморгал. Даже сам Моисей бы радовался, что папа снова появился в нашей жизни. Это же так здорово! Я, конечно, представлял себе его возвращение несколько иначе. В реальности обошлось без тысячи разноцветных кексиков с начинкой, что пятнами окрашивает ванильную глазурь. Папино имя мы шоколадной крошкой на этих кексах тоже не писали. Но это не важно: все равно он будет рядом, совсем у нас под носом. Мы сможем видеть его каждый день. Это будет телешоу, которое просто нельзя пропустить. Если Ниндзя-Грейс не понимает, как замечательно нам теперь станет, то она совсем выжила из своего крошечного умишка. Самая лучшая новость с того раза, когда мама купила мне скейт мшисто-зеленого цвета с особо крепкими подшипниками.

– Ты что, не рада его видеть? – спрашиваю я.

Во рту у Ниндзи-Грейс блестит нить слюны, натянутая, как струна банджо.

– Пришлите такси до психушки для Дэниела Хоупа, если он считает, что папа по телевизору – это хорошая идея, – говорит сестра. Струна лопается.

Кстати, Ниндзя-Грейс не всегда была Ниндзей-Грейс. Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями. Именно это и случилось с Грейс Хоуп, когда она стала подростком. Поэтому Ниндзя-Грейс и вопит сейчас:

– Этот человек умер для нашей семьи.

Словесный ниндзя кидает мне в спину кинжал!

– И лучше бы тебе с этим смириться, если ты не хочешь неприятностей, – стреляет Ниндзя-Грейс с губы.

Но что бы она там ни говорила, я все равно буду думать, что это просто здорово. Если отец внезапно прославился, то и дети его станут знаменитыми. Ребята в школе будут просить у меня автографы. С этого дня я стану звездой в школе Святой Девы Врат. Вижу как наяву: вот я открываю свой сайт, становлюсь звездой Интернета. Возможно, у меня даже будет своя страничка. Назову ее «Сын». Парни будут умолять меня стать капитаном сборной по футболу, а девчонки – писать у себя в блокнотах «миссис Дэн Хоуп». Тетки в столовой станут класть мне больше картошки с маслом и карри, и я скажу им, что просто лопну, а они скажут мне, что не лопну, потому что они обожают смотреть на моего знаменитого папу по телевизору. Наверное, мама именно это называет «подмаслиться».

По правде говоря, папа всегда хотел попасть в телик. Поэтому, наверное, зря я так уж удивился. Брать интервью, общаться с публикой, болтать без умолку – все это у него получалось отлично. Заметьте, нам и в голову не приходило, что он когда-нибудь уйдет из местной газеты, где работал журналистом. Как же мы ошибались. Промотайте всего четыре года – и оп! Он уже бросил жену и детей – и привет, звезда экрана.

Самое паршивое во всем этом – момент, когда он бросает детей. Папа ушел, когда мне было всего семь. День начался как обычно, а закончился тем, что мы с Грейс сидели на верхней ступеньке лестницы. В двенадцать лет сестра была еще нормальной. Внизу на кухне гремели ящики, и я, помню, решил, что мама сердится. Раз ее так злит готовка, думал я, то не нужен мне ее ужин. Наверняка это мясная запеканка. Меня она тоже бесила, потому что в фарше было полно резинок, которые стучали по зубам. Грейс говорила, что резинки правильно называть хрящами. Раздалось какое-то бум-бум, а потом долгий вздох, будто открыли бутылку с газировкой. Грейс посмотрела на меня и сказала, что, по ее мнению, речь совсем не о запеканках и хрящах. Папа пытался успокоить маму, но это заводило ее еще больше. Она все твердила, как огорчает ее другая женщина.

Потом я решил, что они говорят про школу, потому что Грейс сказала: «Какая-то филькина грамота». У меня занемела спина. Если бы я тогда не встал, то в жизни бы больше не разогнулся и ходил, как бабуин, до конца своих дней. Грейс сказала, что мне лучше не уходить, потому что теперь началось самое интересное: папа заговорил о новом приключении, а мама кричала, что он заигрался. Грейс решила: это отличная новость и теперь мы повеселимся всей семьей. Может, поедем куда-нибудь. Но папа-то орал, что хочет быть самостоятельным. Речь явно не шла о веселых каникулах. Он ничего не сказал ни про сахарную вату, ни про трейлеры. Да и про нас тоже.

Я не расслышал, что сказал папа дальше, голос у него стал какой-то невыразительный, а потом раздалось глухое «шлеп», будто на стол уронили большой кусок ветчины. Мама плакала, и гул ее плача то поднимался, то опускался, будто она одной рукой вела легкий самолет. Наконец она закричала, что устала от факультативных занятий отца, а папа в ответ – что с него довольно и его тошнит от ее истерик. Когда я спросил Грейс, что это значит, она прошептала, что истерика – это школьный предмет, вроде математики.

В этот момент дверь кухни распахнулась, и Грейс на пузе, как змея, поползла к своей комнате, чтобы папа не застал ее на лестнице. Но я не мог сдвинуться с места. Папа распахнул входную дверь и с силой захлопнул ее за собой. Нарциссы на обоях затрепетали.

Я вернулся в свою спальню. Я был рад, что все это закончилось. И клялся, что никогда больше не буду есть запеканку, и не пойду в школу, и не стану ходить, как бабуин. Ну ладно, насчет последнего я еще подумаю, потому что это прикольно.

После того вечера все пошло как-то наперекосяк. Нам больше не разрешали покупать картошку фри в местном магазине под названием «Бригада Жарки». Если верить Грейс, которая вынюхала всю историю, папа сбежал с женщиной, которая там работала. Ее звали Грудастая Бэбс, и Грейс утверждала, что та любила строить глазки, заманивая мужчин своей жареной картошечкой. Сестра говорила, что и папа от нее тоже пригорел и ничего тут не поделаешь. Я засмеялся, ведь и мне иногда доставались подгоревшие кусочки, но Грейс хмуро ответила, что у нас с папой разная картошка и что папа не вернется – он ушел навсегда. Я пожал плечами: в семь лет кажется, что «навсегда» – это на неделю или месяц.

Как же я ошибался.

Навсегда значило навсегда.

Один

Внешне я выгляжу как обычный одиннадцатилетний мальчик. Но в голове у меня полно гениальных идей. В нашей школе Святой Девы Врат не замечают моих потрясающих способностей, ну и зря. Вообще-то я хорошо прячу свой талант – обдумываю свои гениальные идеи, пока учительница, мисс Парфитт, донимает всех сдвоенным уроком математики. И вот как раз в тот день, когда я увидел папу по телику, мисс Парфитт так долго трепалась про арифметические действия, что могла бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Я же тем временем обдумывал коварный план. Увидеть папу по телевизору – это круто, но мне хотелось большего. Пока мисс Парфитт распространялась про скобки, деление, умножение, сложение и вычитание, я думал о том, как бы мне хотелось, чтобы папа поговорил со мной. И о том, как я этого добьюсь.

– Эй, – прошептала мне Джо Бистер. – Я достала новые мощи для своей коллекции. Совершенно шикарные. Пока не увидишь, не поверишь.

Я пожал плечами:

– Мне казалось, со святыми как раз в том и фишка, что их необязательно видеть, чтобы верить.

Джо пробормотала что-то о том, что я возомнил себя самым умным. Ну, строго говоря, так оно и есть.

– Это кусок ткани. – Она покосилась на мисс Парфитт. – Ею вытирали ноги кому-то, кто прикасался к ногам кого-то, кто целовал ноги статуе святой Христины Удивительной.

Ну вот и как разговаривать с человеком, который считает, что разговаривает с Богом по горячей линии? Нет, попытаться можно, но все равно ничего не получится. В итоге вы все равно притворитесь, что такой же чокнутый, как и ваш собеседник. Со мной такое происходит вот уже много лет. Мы с Джозефин Бистер дружим с самого первого дня в школе. Тогда ее интересовало раскрашивание стен соплями, а меня – хватание ее за косички с криком «но-но!», словно девчонка была цирковым пони. Мне даже немного жаль, что она больше не рисует козявками. Все лучше, чем эта религиозная фигня. Джо была уверена, что реликвии помогают ей стать лучше. Она даже зубы чистила святой водой, потому что надеялась: так с ее уст будут срываться лишь добрые слова.

Это все, конечно, полная ерунда. Вчера Джо сказала, что у меня вылез прыщ размером с Везувий. Не думаю, что это святая вода ей подсказала.

Могу добавить, что у Джо Бистер до сих пор жутко длинные волосы. Получается, я зря дергал их, когда нам с ней было лет по пять. Она говорит, что никогда не будет стричься, ибо в волосах заключена суперсила. Если я не верю, могу спросить Самсона[1]1   Самсон – ветхозаветный персонаж. В его длинных волосах была заключена необыкновенная сила.

[Закрыть]

. Единственный Самсон, которого я знаю, это соседский пес. Не думаю, чтобы Джо говорила о нем – его единственная суперсила заключается в тявканье.

Моего второго друга из школы Святой Девы Врат зовут Кристофер. Его семья недавно переехала, и он перевелся в нашу школу в начале сентября. Когда он пришел в класс, учительница спросила, откуда он, и Кристофер рассмеялся и сказал: «Изумрудный остров». Глаза у мисс Парфитт загорелись, словно кто-то зажег у нее в голове спичку. Она поставила себе на стол глобус и сообщила классу, что Изумрудный остров – третий по величине в Европе и что там живет примерно шесть миллионов триста тысяч человек. Она вызвала Кристофера к доске и попросила показать остров. Тот ответил, что вряд ли найдет его на глобусе, потому что так в народе называют жилой комплекс «Ирландия». До него десять минут пешком от школы.

На перемене я подкатил к Кристоферу, пожал ему руку и сказал, что с радостью поприветствую в нашей школе любого, от кого у мисс Парфитт кожа станет цвета болячки под корочкой. Кристофер посмотрел на меня так, будто я был двухголовым пришельцем, и молча ушел. Так началась наша дружба. Несколько дней спустя Джо рассказывала мне о своей светящейся в темноте статуэтке Святой Девы из Нока[2]2   Нок – деревня в Ирландии. Согласно легенде в 1979 году одна из жительниц деревни заметила свечение вокруг приходской церкви. Позже другие свидетели якобы зафиксировали, что свет исходит от Богородицы, которая снизошла на землю вместе со святым Иосифом и святым Иоанном, чтобы поддержать ирландцев в трудный для них период. В то время стране грозил голод.

[Закрыть]

, и тут к нам подошел Кристофер и сказал, что любит играть на гитаре. Еще у него были зеленый пояс по тхэквондо и хомяк. Когда Джо спросила, как зовут хомяка, он проорал: «Бу!», и Джо от ужаса, что это совсем не благочестивое имя, чуть не свалилась со стула. Тем не менее хомяка звали Бу, и Джо признала, что святой Франциск Ассизский[3]3   Франциск Ассизский (1182–1226) – католический святой; организовал Нищенствующий орден, монахи которого должны были давать обет нестяжания, то есть не иметь никакой частной собственности и денег.

[Закрыть]

любил бы его даже с таким идиотским именем. Я предложил ей заткнуться, потому что имя Бу гораздо удивительней, чем имя святой Христины Удивительной. Кристофер сказал, что хочет узнать побольше о святых Джо, и попросил ее пройтись по алфавиту, называя святого на каждую букву.

Джо подумала пару секунд и ответила:

– Это что, ты так по-священному подкалываешь меня?

На следующий день, подобно блудному сыну, папа возвращается на экран.

– Привет, пап, – объявляю я. – Я скоро свяжусь с тобой.

Но папа ведет себя так, будто не слышит меня, и поэтому я притворяюсь, что я – это он, и говорю с собой.

– Правда? – спрашивает папа. Я стараюсь говорить басом.

– Ага, – отвечаю я. – Мне пришла в голову гениальная мысль. Ты будешь поражен. На самом деле, – я наклоняюсь к экрану так близко, что от моего дыхания у папы запотевает лицо, – ты даже снова захочешь со мной познакомиться.

Папа шуршит бумажками на столе:

– Ну и новости, Дэн! Когда же это произойдет?

Я снова меняю голос:

– Терпение, терпение. Мама говорит, что хорошее приходит к тем, кто умеет ждать. – Однако затем я продолжаю: – Но ждать осталось недолго. – Я поднимаю с кофейного столика игрушечного пирата. – Опомниться не успеешь, как мы уже поплывем путешествовать вместе.

Открывается дверь гостиной, и заходит Ниндзя-Грейс.

– Ты что, сам с собой разговариваешь? – бурчит она, а я в это время кладу пирата на какой-то журнал.

– Он отправляется на остров… эээ… гламура, – отвечаю я. – На добротном судне, названном в честь какой-то знаменитости, чьего имени я не знаю.

– А ты отправляешься на добротном судне к психиатру, – шипит Ниндзя-Грейс.

Она поворачивается к телевизору, и ее рот на моих глазах превращается в пылесос и высасывает из комнаты весь воздух.

– Опять на отца смотришь? Перестань себя мучить. И надеюсь, тебе еще не пришло в голову похвастаться перед другими, что у тебя знаменитый папа. Все решат, будто мы такие скучные, что он ушел искать лучшей жизни. А ты ведь этого не хочешь.

Я пожимаю плечами:

– А что такого? Это ведь правда.

– Ну да. Но зачем сообщать об этом всему миру? Может, тебе и прикольно быть скучным, а мне как-то не очень. Я сказала маме, что видела отца по телику, и она говорит, что нам лучше не болтать об этом и жить как обычно. Нам не нужны его слава и богатство, да и в большом доме нам жить тоже необязательно.

Я об этом не подумал. У папы наверняка громадный дом! Как Букингемский дворец, только в три раза больше. С сотней окон и британским флагом, развевающимся на ветру. На флаге вышиты его инициалы: ММ. Они переплетены, как ER[4]4   Е II R – аббревиатура расшифровывается как Elizabeth Regina II – королева Елизавета II.

[Закрыть]

на монограмме королевы. Ворота в поместье открываются автоматически. Главный вход охраняют два рычащих льва. Газон подстрижен под короткий ежик. В особняке Малкольма Мейнарда у меня будет своя комната размером с футбольное поле, и мне разрешат покрасить стены в пурпурный, ибо это цвет команды «Кингс»[5]5   «Сакраменто Кингз» – профессиональный баскетбольный клуб.

[Закрыть]

. Возможно, у папы есть маленькая задиристая собачка, чтобы отгонять незваных гостей. Может быть, она похожа на Самсона, собаку миссис Нунко, нашей соседки. Самсон – помесь ши-тцу и пуделя. Я называю ее «шидель». Мда, что-то я не уверен, что папа захочет завести такую же.

– Выброси ты уже его из головы, – закатывает глаза Грейс.

Я снова поднимаю пирата.

– У меня нет совершенно никаких планов, – вздыхаю я. Пират, огибая препятствия, приближается к краю кофейного столика. – Если у меня и были какие-то мысли о поисках, то я растоптал их, как дублон, попавший под башмак одноглазого тучного пирата. У него на плече сидит попугай и пронзительно кричит ему на ухо: «Пиастры, пиастры!» Нет уж, лучше я прогуляюсь по доске, чем отправлюсь искать сокровище, которого жаждет мое сердце.

– Ты чудила, – отвечает Ниндзя-Грейс, выхватывает пирата из моих пальцев и швыряет его на пол.

– Ой!.. – воплю я. – Ты бросила его в бурные воды Коврового океана…

Тем же вечером я лежу на кровати и играю на гитаре. Мысли о папе проносятся в моем мозгу. Я скучаю по нему. Пальцы находят струны, а я думаю о том, что мне в жизни необходим отец. Получается, будто тогда, много лет назад, я посадил маленькое зернышко папы в душу. Я поливал его, заботился о нем, и вот внезапно оно превратилось в огромное раскидистое дерево. Я негромко напеваю себе под нос. Мама бы взбесилась, если бы узнала, что я собираюсь встретиться с папой, но это все из-за того, что она влюбилась в этого нового бойфренда, с которым познакомилась в июне. Его звать Большой Дейв. Ему принадлежит сеть автомастерских. Видимо, взгляды голубков встретились над капотом нашей старой «дайхатсу шарады». Машину продали, а вот роман тянется уже полгода. Музыка плещется в темных углах моей комнаты, а я все играю и играю, пока у меня не сводит пальцы. Приходится остановиться.

– Папа, – шепчу я в темноту.

– Да, Дэн, – отвечаю я самым хриплым голосом, на какой способен.

– Ты ведь еще хочешь, чтобы я был в твоей жизни, да? Ты ведь не обидишь меня, как в первый раз, а?

Папа не отвечает.

Два

Привет, папа!

Когда я впервые увидел тебя по телику, я удивился больше, чем когда Чарлза Скаллибоунса Первого (пес, которого мама купила мне, когда ты ушел) стошнило в мои школьные кроссовки и я их надел. Я подумал, вот мой папа и он ЗНАМЕНИТ. Как видишь, я так взволнован, что это заслуживает капслока.

Я попытался представить, каково это будет – получить от тебя ответ. Но я не могу. Если ответишь, то мне и представлять ничего не нужно.

Кстати, Грейс еще жива. У нее теперь новый бойфренд по имени Стэн, но хватит о ней. Возвращаемся ко мне. Мне одиннадцать, я умею играть на гитаре, отлично катаюсь на скейтборде и стал экспертом в детективах про Шерлока Холмса. Думаю, ты забыл, что оставил на нашей полке две книги. Одна – про то, как разбирать стопки бумаг, а другая – про Шерлока Холмса и про то, как он распутывал все эти загадочные дела. И знаешь что? Я попытался читать про стопки, но там было так много странных картинок, что я вместо этого прочитал про Шерлока Холмса. Два раза.

И еще в моей комнате сделали ремонт. Теперь мою кровать как бы выбросили в открытый космос. Представь кучу светящихся звезд на потолке. Да, вот так. А еще у меня есть подвесной макет Солнечной системы, который мне купил Большой Дейв, мамин друг. Грейс от этого всего не то чтобы в восторге. Говорит, что никому не понравится, посмотрев вверх, увидеть Уран. И мама причитает – говорит, у меня на полу такой бардак, настоящая черная дыра. Я почитал про эти черные дыры. Так называются области в космосе, которые ничто не может покинуть. Есть различные черные дыры. Сверхмассивная черная дыра – это ~ 105–109 MSun. Черная дыра средней массы – это ~ 103 MSun. Черная дыра звездной массы – это ~ 10 MSun и планковская черная дыра – это ~ ММoon. Когда я рассказал об этом маме, она сказала, что в моей комнате точно сверхмассивная.

Меня никогда еще не называли сверхмассивным. Думаю, что смогу к этому привыкнуть.

Ну вот и все мои новости. Пожалуйста, напиши мне, расскажи, как сам поживаешь. Будет славно, если мы станем друзьями по переписке. Может, даже увидимся как-нибудь? Тебе необязательно приходить на Пэрэдайс-Пэрэйд, дом десять. Я могу сам к тебе зайти. Так будет даже лучше, если учесть сверхмассивную черную дыру.

Пожалуйста, ответь на мое письмо, как сможешь. Я нашел твой адрес на сайте телеканала. Я умник, а? Мама говорит, что это я в нее пошел, но я не совсем уверен, что это абсолютная правда.

Люблю,

Дэн :)

Направляясь по Пэрэдайс-Пэрэйд к школе, я чувствую себя другим человеком. Возможно, и выгляжу я тоже по-другому. Меня словно окружает дымка из золотистой эктоплазмы. И она говорит: Дэн Хоуп – самый счастливый мальчик в мире, потому что он написал своему папе. Я даже машу рукой миссис Нунко и кричу «Привет!», пока она подталкивает Самсона к саду. Он задирает ногу и пускает золотистую струю на ее тапочки. Миссис Нунко машет в ответ, но выглядит слегка ошарашенной. Мне бы хотелось думать, что она заметила мое волшебное свечение, но, скорее всего, это из-за того, что у нее обдало жаром ступни.

скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

bookz.ru

Читать онлайн Мальчик по имени Хоуп страница 1. Большая и бесплатная библиотека.

Этого добиться будет сложнее всего. Сложнее даже, чем уговорить маму отпустить меня в путешествие длиной в 3 844 000 километров (примерно столько от Земли до Луны). По правде говоря, я и без отца неплохо обхожусь. Не то чтобы это было легко, но до сих пор мне удавалось запихнуть свои чувства куда подальше и не выпускать наружу. Ну, до сегодняшнего дня. А сегодня все изменилось.

Вот я сижу в гостиной и ем бутерброд с арахисовым маслом. И тут на экране телевизора появляется папа. Прямо у меня под носом! Прямо здесь, в нашей гостиной, куда он не приходил уже многие годы. Хлеб прилипает у меня к нёбу (вот за это я и люблю бутерброды с арахисовым маслом; оно такое липкое, что странно, как его еще не продают в тюбиках вместо клея). Чтобы не задохнуться, мне приходится как следует повращать языком. Можно сказать, что вечер понедельника в нашем доме не задался с самого начала.

Если бы я мог, я бы выключил папу. Щелкнул кнопкой, пока-пока, и пусть бы он растворился в черноте экрана. Но это как-то неправильно – без спроса делать собственного отца невидимым. Будто прочитав мои мысли, папа поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза и кивает. Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

Ладно, должен сказать, что очень скоро мой шок сменился кое-чем другим: безмолвным восторгом. Я так рад видеть папу в Пэрэдайс-Пэрэйд, здесь ему самое место! Дело в том, что папа у меня стал телеведущим. Правда, нас разделяет стеклянный экран, но все равно это так чудесно, особенно для понедельника, что я улыбаюсь. Улыбаюсь как мальчик, к которому наконец-то вернулся папа. И еще как мальчик, у которого от арахисового масла слиплось во рту.

Ниндзя-Грейс входит в комнату, бросает взгляд на экран и раскрывает рот, как золотая рыбка.

– Папа! – сообщает она. – Папу показывают по телевизору.

Да она просто гений!

– Это еще что за хрень! – продолжает возмущенно сестра. – Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь. Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего. Как-то неправильно это все.

Что тут может быть неправильного? Я растерянно заморгал. Даже сам Моисей бы радовался, что папа снова появился в нашей жизни. Это же так здорово! Я, конечно, представлял себе его возвращение несколько иначе. В реальности обошлось без тысячи разноцветных кексиков с начинкой, что пятнами окрашивает ванильную глазурь. Папино имя мы шоколадной крошкой на этих кексах тоже не писали. Но это не важно: все равно он будет рядом, совсем у нас под носом. Мы сможем видеть его каждый день. Это будет телешоу, которое просто нельзя пропустить. Если Ниндзя-Грейс не понимает, как замечательно нам теперь станет, то она совсем выжила из своего крошечного умишка. Самая лучшая новость с того раза, когда мама купила мне скейт мшисто-зеленого цвета с особо крепкими подшипниками.

– Ты что, не рада его видеть? – спрашиваю я.

Во рту у Ниндзи-Грейс блестит нить слюны, натянутая, как струна банджо.

– Пришлите такси до психушки для Дэниела Хоупа, если он считает, что папа по телевизору – это хорошая идея, – говорит сестра. Струна лопается.

Кстати, Ниндзя-Грейс не всегда была Ниндзей-Грейс. Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями. Именно это и случилось с Грейс Хоуп, когда она стала подростком. Поэтому Ниндзя-Грейс и вопит сейчас:

– Этот человек умер для нашей семьи.

dom-knig.com


Смотрите также